-- Чудесно!
Они сидели, друг перед другом, у самых перил крыши террасы, за круглым столиком, куда им подан был кофе.
Их обливал свет луны -- сизо-серебристый и трепетный, немного жуткий. Вдали, он играл на чешуе приморской зыби, ближе -- в нем точно купались шапки фруктовых деревьев, все в розоватом цвету. Прохлада обвевала лицо и струйки приятной дрожи проскользали по спине.
Внизу в садике -- конусы двух кипарисов высились черно-синие, недвижные, и ветви фигового дерева -- кривые, длинные, с редкими еще листьями, как огромные пауки распустили свои лапы.
-- Просто не верится, -- выговорила она, откинув голову назад.
-- Чему? -- спросил Лихутин и, полузакрывая глаза, глядел на нее, как сквозь дымку.
Марья Вадимовна накинула на голову черное кружево. Ее руки падали вдоль длинной шелковой накидки с высоким воротником.
-- Чему? -- повторил Лихутин.
-- А тому, Владимир Павлович, что так легко живется... И так немного надо для этого... Природа! Свобода!
Она наклонилась к нему и положила на столик обе руки -- белые и наливные, с тонкими пальцами и розовыми ногтями. Волосы ее выбивались из-под кружева и одна короткая прядь на левом виске заканчивалась завитком.