И как все ему казалось просто, удобно, легко и хорошо устроено, и вокруг него в природе, и во всем существе человека, каков он есть, с его стремлением к радости, красоте, обладанию, наслаждению.
У самой воды, на выступе каменной глыбы, присел он, не от усталости, а от желания перевести дух, смягчить прохладой морской влаги свое возбуждение, подремать, если ему это удастся, под еле слышный рокот волны.
Но задремать он не мог.
Голова работала, и работала она вовсе не так, как прежде, как недавно, неделю тому назад. Ее "предпосылки" были совсем не те. "Книжка" куда-то ушла и ее место занимало другое -- правда, настоящая, очищенная от всего лицемерно-условного.
Вся его прежняя душевная жизнь представлялась ему чем-то еще более тусклым и подневольным, без единой настоящей радости. И отчего?
Оттого, что он боялся голоса природы, не хотел познать ее могучих призывов, мерил все на аршин своего морализма и резонерства.
"Того нельзя, это не годится, то банально, с этим можно замарать себя": вот чем он жил, выгораживая все упорнее собственное достоинство, преклоняясь перед чистотой своего "я".
А он совсем и не думал быть чистым. Он жил, как сотни самых заурядных "интеллигентов", -- что за ужасное слово! -- без поэзии и радости, с пошлыми уступками чувственности, лицемерно и трусливо уходя от того чувства, которое все освящает и красит.
Разве он не был моложе на пятнадцать лет, когда стал жить по книжке? И тогда он мог познать, что такое сладкое единение с существом другого пола; но благодать не сходила на него, потому что он боялся жизни, боялся любви, был презренный трус и себялюбец, но себялюбец глупый, добровольно зарывавший сокровище, дарованное каждому из нас.
Как засорено и задергано везде великое стремление живых существ одно к другому, всеми этими правилами и запретами, ложью и трусостью. Но кто не хочет лжи и обмана, грязи и пошлости, тот терпи!..