И татарин еще умильнее подмигнул ему, когда он пожимал руку своей дамы перед тем, как двигаться в путь.
Они сейчас же повернули к мечети, прошли мимо лавок с лакомствами и открытого сарайчика, где молодой татарин, из отпускных солдат, в старом уланском мундире, чинил сапоги.
У спуска, по узкому проходу, на шоссе, Лихутин подал руку Марье Вадимовне, и они замедлили шаг.
-- Какой тип -- мой хозяин, не правда ли? -- весело спросил он, заглянув ей в лицо, уходившее в тень большой шляпы.
-- Да! Тип!.. Но как они все верны себе. Нет у них наших стеснений.
-- Зато у них есть свои, из Корана. Правда, мой хозяин преспокойно себе попивает коньяк.
-- Они гораздо полнее живут, чем мы, -- продолжала Марья Вадимовна. -- Коран не запрещает им того, что для них самое драгоценное.
"Да любить он им не запрещает, сколько угодно", -- добавил про себя Лихутин, и ему сдавалось, что она именно это подумала.
Вот уже третий день, как они говорят все об одном и том же, какой бы предмет разговора ни задевали они, сидя в ее прохладном английском "hall", гуляя и в экипаже, по пути в Ялту и обратно.
У него на душе все то же небывалое настроение детской радости и довольства. Останови его сейчас кто-нибудь и спроси: