Он растолковал ей как пройти, сказал "подождите", хотел было написать записку; но раздумал и просил только передать барыне, что будет к завтраку: вчера Марья Вадимовна пригласила его.
Когда Даша ушла, а Лихутин стал прохаживаться по своей галерее, он сначала пожалел, что не написал записки в ответ на ту, которую держал еще в руках.
Что его удержало?
Стыдливое чувство, недостаток смелости, чтобы ответить в записке тому, что наполняло его, хоть одним криком души...
Он проснулся сегодня, чем свет, и вслух, лежа в постели, повторял, не стыдясь самого себя, стихи Пушкина, давно им забытые:
И сердце вновь горит и любит,
Оттого, что не любить оно не может!
Два раза перечел он записку. Разве эта посылка Даши, по поводу молока, не предлог написать ему?
Конечно, тон записки приятельский, простой, слишком даже простой, нет ни одного слова, от которого зажгло бы у него внутри, захватило бы дух.
Да ведь он и не мечтал праздновать победу. И ее могло сдержать то же стыдливое чувство, гораздо сильнее, чем его. Она женщина кроткая, воспитанная, прошла долгий искус замужней дамы, где только и делала, что подавляла свои порывы и держалась "книжки".