И когда они, возвращаясь домой, медленно поднимались в гору, по узкой дорожке, к мечети, он поддерживал ее под локоть, и они тихо смеялись.
-- Совсем я разомлела, -- повторяла Марья Вадимовна, чуть переводя ногами.
Если б он не выдержал и поцеловал ее в голову, в ее милые светло-русые волосы, не чувственность сказалась бы в нем, а высшая нежность. Но и этого он себе не позволил.
И теперь, перечитывая ее записку, где не было ничего, кроме приятельской близости, он не испытывал ни сожаления, ни упрека себе. Так все ясно и мило в этой женщине, и ее любовь, когда она полюбит, будет так же ясна и обаятельна, как та природа, которую он начал познавать только здесь.
Без всякого фатовства ждал он, что она полюбит. Так должно было произойти. И когда в слове или в безмолвном порыве его влечение к ней наконец прорвется -- "все будет возможно", повторил он еще раз мысленно, теми же словами.
XI
Перед ними шоссе шло дугой до выступа скалы, куда красный полукруг солнца, опускавшегося в море, слал розоватый свет и делал ее окраску серо лиловой.
Они возвращались из недальней поездки, верхом. Марья Вадимовна держалась в седле легко и стройно; ее караковый небольшой иноходец шел с чуть заметным покачиванием. Ездила она резво.
Лихутин не мог того же сказать про себя. Он даже забыл, когда в последний раз садился на лошадь.
Местный цирюльник-татарин, промышляющий и верховыми лошадьми, заверял его, что обе лошади превосходные иноходцы; но тот, что под ним, с тряской рысью; только по виду похож на иноходца.