Марья Вадимовна любит и галоп; но когда они, по дороге туда, пустили своих лошадей вскачь, то Лихутин чуть не слетел с седла, и, кажется, она это заметила. Но смеяться над ним не стала; напротив, первая заметила:
-- У вас лошадь с очень неприятным ходом.
Сознание своей неумелости в верховой езде должно бы мозжить его; а он не испытывал никакого жуткого чувства, точно он первый наездник по всему южному берегу.
Разве он будет рисоваться перед этой женщиной? Она берет его, каков он есть, не наездник, не герой, во вкусе Хаджи-Абрека, или Амалат-Бека... Она так умна и высоко женственна, что ему было бы особенно приятно, если б она начала и подтрунивать над ним.
Ведь он мог бы быть двадцатилетним молодым человеком и все также плохо ездить верхом.
На обратном пути они ехали шагом и он молча любовался ее талией в черной амазонке, и линиями затылка с дымчатыми волосками, и тем, как на ней сидела мужская шляпа с светло-серым вуалем. Это было для него новое художественное наслаждение. Да если б он и совсем был смешон, пускай смеется она над ним, показывая свои жемчужины. На душе его будет еще радостнее. Она увидит, что самолюбие, суетность, задор, всякая себялюбивая претензия -- все это исчезло и покрывается только радостью и желанием отдать все свое существо.
Скала на крутом повороте так надвинулась над шоссе, что бросала тень.
Он ехал слева и отставал на две головы.
Из-за выступа скалы, им навстречу, выплыла вдруг арба, и ее скрип, раздавшийся внезапно, испугал его лошадь. Она шарахнулась влево, к горе. Он не удержался -- поводья держал он чуть-чуть -- и свалился на землю. Из стремян ноги его выскочили быстро и он упал вперед, ударясь левым плечом.
Марья Вадимовна крикнула и успела схватить повод его лошади.