-- Жоржзандистка!.. -- шипел он и метался ночью на постели. -- Ха, ха! Нужды нет, что это старомодно! Должно быть оно всегда в моде! Всегда!
И вслед за взрывами ярости и злобы он начинал плакать, целовать подушку.
То лихорадка начинала бить его, то он обливался потом, и в изнеможении, неспособный уже ни на какую связную мысль, лежал недвижно до рассвета, как труп.
Ей он не сделал ни одного вопроса, когда она во второй раз вчера, под вечер, забежала к нему. Не мог он этого. Ее присутствие гнело его и раздражало. Он чуть не крикнул ей:
-- Уходите! Я вас видеть не могу!
Но сегодня ночь была такая же бессонная, в нем проснулся и другой человек, привыкший жить совестливо, поверять себя, чтобы слово постыдно не противоречило делу.
Ведь он сам, он первый, стал проповедовать ей свободу чувства, сам поддакивал ей, когда она протестовала против "книжки", против всяких запретов и резонерских принципов, из-за которых люди не живут, а только выполняют программы, без радости, без страсти, без наслаждения, без сладкого безумия!
Все это он говорил, всему этому он вторил в ней и когда она, впервые, отдалась при нем захвату своего влечения, он задрожал от предчувствия, что предмет этого влечения он, Владимир Павлович Лихутин.
Должно быть не одно и то же: признавать свободу любви на словах и позволять женщине любить кого и как она хочет.
Если даже это не страсть, а простое увлечение, жар крови, обаяние красивого отрока, чувство чего-то запретного, необычного, или потребность забыться, уничтожиться, -- как она тогда выразилась, -- на каком же основании негодует он и клеймит ее, яростно уничтожает в своих цинических выходках?..