В последние два-три дня лицо его осунулось, глаза потускнели, в висках седина еще заметнее серебрилась.
Его тянуло наверх, к ней, болезненно тянуло, и он, через силу ступая, поплелся туда, только что доктор позволил ему выходить.
Сна он почти лишился. С той минуты, как Марья Вадимовна, после поцелуя в голову, скрылась, бросив ему имя "Али", и он все понял, длятся его мучения, и он не нашел еще никакого исхода.
Надо было убедиться в истине, и он страшился этого. Она забегала к нему два раза; но излияний больше не было, точно она застыдилась своей дружеской откровенности или ей теперь уже не нужно никакого наперсника.
Но ее глаза блестели, в ее лице, движениях, туалетах, походке, во всем трепетала радость жизни, предвкушение запретного плода.
"И с кем? С кем?" -- без счету повторял он, лежа в кровати или на кушетке, в сумерки и на заре, ночью и в полуденный жар.
Он знал -- с кем, и его мужское "я" сейчас высказалось в том, что он "расчел" Али, солгав, что он больше не будет пить молока по утрам. Один взгляд на смазливое лицо татарина зажег у него внутри такое бешенство, что он чуть не кинулся на него и не схватил его за горло.
Не подозревал он в себе такого зверя.
Но разве он знал себя? Разве он жил до этой весны, когда ему уже минуло тридцать восемь лет?
Первую ночь он вслух, точно в бреду, произносил целые монологи, обличал ее, клеймил, разражался хохотом, осыпал даже циническими оскорблениями. Внезапно, во всей силе, проснулась в нем неприязнь к женщине -- ко всякой, -- привычка стареющего холостяка к выходкам, обращенным на это лживое, чувственное существо, способное грязнить любовь походя, существо, для которого все предметы страстного влечения одинаковы, кто бы они ни были.