Совестно было и вспоминать. Дело владело им. Он уверил себя сразу, что ему некогда давать ход вздорным запросам "фантазии" и "сенсуализма". Были сближения с женщинами; но они кончались разговорами на интересные темы. Были связи. Но какие? В низменных сферах, без пособия душевного захвата. Какая-то гигиена, без угрызений совести, потому что все обходилось "честно благородно". Он еще недавно благодарил судьбу за то, что ни одна из этих встреч не перешла во что-нибудь обязательное и неопрятное.
Так прожито двадцать лет, двадцать лет, уже безвозвратных... И он на таком спуске к годам полустарости, где все в заговоре против прав на радость жизни и полноту страстных испытаний. Так он и состарится, так и ляжет в гроб.
Не за одного себя сделалось ему обидно и страшно; а за всех своих сверстников, таких как он, мужчин и женщин, дельных и умных, честных и порядочных, за все русское, безвкусно-принудительное отношение к жизни.
Никто из них не умеет жить, не умеет брать от природы, от своего темперамента, от самых законных жизненных влечений то, что не дает никакая книжка, никакая пропись. Чуть не сорока лет, впервые познал он сладость обаяния природы. Но она зовет еще к чему-то? Она узаконяет то, что там, в Петербурге, в кабинете, в канцелярии и в комиссии, на деловых разъездах и в серьезных разговорах -- глохнет и обращается в ничто.
III
Ему следовало подняться к себе по ближайшей крутой дорожке, между низким забором и изгородью парка; но он спустился по узенькой каменной лесенке, к заднему фасаду "дворца", прошел весь двор, не замечая, что на нем делается, и только за воротами, у второго спуска, против входа в цветник нижнего парка, посторонился, заслышав сзади шум колес и лошадиных копыт.
В легком облаке пыли катилась тележка на рессорах. Маленькая чалая лошадка потряхивала бубенчиками; она бежала, точно собачка, и пофыркивала.
Лихутин остановился и приподнял шляпу.
Он узнал испитого блондина, его затасканную соломенную шляпу и измятую парусинную пару. С ним познакомил Лихутина хозяин квартиры, татарин Ахмет, на днях, внизу, в своей мелочной лавке. Фамилии он не мог вспомнить; но знал, что этот блондин-художник, третий год живет на хуторе своего дяди, верстах в трех, пописывает картинки и занимается виноградным делом. Кажется, он уже харкал кровью; но держал он себя молодым человеком, в разговоре быстро оживлялся, говорил порывисто, высоким тенорком.
-- Откуда? -- спросил Лихутин, подошел к тележке и пожал руку.