Но он знал, что заставило его пойти назад.
Вблизи того выступа скалы, с крутым поворотом дороги, где он свалился с лошади, мимо него промчалась пара -- дама с своим татарчонком; лошадь дамы чуть не сшибла его с ног.
Он долго глядел вслед скачущей паре, и болезненное чувство клубком прилило к горлу. Они резвились, они неслись во весь карьер. Было что-то невыносимо дерзкое и для него -- гадкое в этом откровенном поведении русской "барыньки", познавшей в Крыму сладость охоты за подростком-татарином, смакующей приближение той минуты, когда она его "осчастливит".
Истерическое ощущение клубка, приступившего к горлу, прошло и сменилось общим нервным возбуждением, таким сильным, что Лихутин пошел вдвое скорее, почти не опираясь на палку.
В нескольких саженях от ворот "дворца" его окликнули.
На скамье, в полутемноте, сидело целое общество.
Он узнал голос доктора и его худощавую фигуру, в длинном пальто военного покроя и в фуражке с кокардой. Рядом сидел художник, которого он не видал больше недели, и какая-то женская плотная фигура, без шляпки, в волнистых волосах по плечи, широколицая, некрасивая и неряшливо одетая.
Около них стояла Онечка, в неизменном полотенце на голове, в светлом ситцевом платье.
-- Откуда, ваше превосходительство? -- шутливо спросил его доктор, вставая со скамьи. -- Неужели все пешком? Не раненько ли?
-- Ничего, -- ответил Лихутин, приходя в себя.