III.
Домой Евсѣева вернулась, когда уже совсѣмъ разсвѣло и безъ всякаго вознагражденія. Она и къ этому привыкла. Родился мальчикъ, съ огромной головой. Мальчиковъ она всегда ждала. Это ей напомнило другой случай, не такъ давно.
Приходитъ молодой человѣкъ, совсѣмъ еще юный. Она думала, что къ какой-нибудь родственницѣ приглашаетъ, а онъ говоритъ: "къ женѣ". Нѣмцы, молодые, ему двадцать четвертый годъ, ей двадцатый. Онъ служитъ въ магазинѣ приказчикомъ. Помнитъ она ихъ квартирку необыкновенной чистоты. Кухня -- хоть сейчасъ на выставку. Даже подъ метелками подбиты клеенки. Ванна поставлена возлѣ плиты, и отъ крана съ холодной водой кишка идетъ къ ваннѣ; однимъ словомъ, видно, что все своими средствами смастерили, и такъ ужъ аккуратно, такъ аккуратно. На полкахъ бумажки вырѣзаны фестонами; приди въ бархатномъ платьѣ въ такую кухню -- не запачкаешься. Спальня подъ стать кухнѣ. И оба, мужъ и жена, рады-радешеньки, что у нихъ будетъ ребенокъ. Родился, вотъ какъ у этой работницы, прекрупный мальчуганъ. Отецъ былъ въ магазинѣ, прибѣжалъ, видитъ, что у него -- сынъ, весь вспыхнулъ, какъ дѣвица, и расцѣловалъ ее въ обѣ щеки. Какой восторгъ! У всѣхъ ихъ братьевъ и сестеръ -- дѣвчонки, а у нихъ однихъ только мальчикъ. Сейчасъ телеграммы полетѣли къ бабушкѣ съ дѣдушкой, и дня два приходили къ нимъ поздравительныя депеши.
Сколько, сколько всплываетъ въ головѣ ея смѣшныхъ и жалкихъ случаевъ. Давно ли она носила цѣлую недѣлю хлѣба, кусокъ пирога къ одной женщинѣ, въ пустую прачешную, куда дворникъ пустилъ ее изъ милости. Сама не доѣдала. И ей -- ничего! Нѣтъ въ ней ни озлобленія, ни усталости. Въ народѣ, среди самой ужасной грязи, пьянства и безпутства, она находила человѣчность къ тѣмъ, кто мучится, и всегда почти радость въ отцахъ, особенно, когда явится на спѣтъ мальчикъ, а часто и отцу-то съ матерью -- ѣсть нечего.
Какъ живая стоитъ передъ нею одна дѣвчонка на побѣгушкахъ -- кажется, Дуней ее звали. Прибѣжала, вся ушла въ большой платокъ, только глазки, какъ мышиные, бѣгаютъ, и говорятъ порывисто:
-- Бабушка, пожалуйте, бабушка, милая, пожалуйте.
Было это осенью, мѣсяца три тому назадъ. Повела ее Дуняша -- вотъ какъ и сегодня же Пелагеюшка -- по набережной, пришли на большой дворъ, кругомъ домъ -- ящикомъ, поднялись по грязной лѣстницѣ въ четвертый этажъ, вошли въ длинный-длинный корридоръ. По стѣнѣ висятъ грядками юбки, платья мастерицъ. И подъ одной такой грядкой кровать. На голыхъ доскахъ лежитъ молоденькая мастерица. Швейныя машины стучатъ. Помнитъ, какъ вмѣсто рубашки для ребенка принесли старое полотенце, да лоскутковъ -- обрѣзковъ отъ платьевъ, какъ потомъ, уже на разсвѣтѣ, отправили слѣпую совсѣмъ старуху въ воспитательный.
Или еще у еврея, въ кассѣ ссудъ. Надъ самой кроватью висятъ ряды залежалыхъ сапогъ. Приходили все потомъ разряженныя еврейки -- поздравлять; и теперь въ ушахъ ея стоить точно гулъ, оръ ихъ гортанной болтовни; а за перегородкой шумъ у закладчика хозяина, брань, хлопанье дверями.
И сколько еще, сколько такихъ эпизодовъ! Марья Трофимовна любитъ останавливаться мыслію на смѣшныхъ сценахъ, больше все такихъ, что трудно разсказать въ гостиной, хоть въ нихъ и нѣтъ ничего особенно неприличнаго, а все-таки нельзя. Она любитъ вспоминать ихъ, не потому, чтобы она хотѣла посмѣяться надъ своими паціентками, да и вообще надъ бѣднымъ людомъ. Такой ужъ у ней складъ головы и характера. Съ ними ей легче жить.
Вотъ и сегодня, когда она на разсвѣтѣ прилегла, не раздѣваясь, на кровать, чтобы доспать "свою порцію" -- она такъ говорила -- ея природная наклонность къ шуткѣ и юмору не позволила ей долго и тревожно думать о томъ, что будетъ завтра или сегодня же, только передъ обѣдомъ.