Она ждала свѣтлыхъ пуговицъ и фуражки съ кокардой.
Но первымъ вошелъ штатскій, среднихъ лѣтъ мужчина, въ длинномъ пальто, въ pince-nez, съ темной бородкой и въ мягкой поярковой шляпѣ. За нимъ, почти рядомъ, другой, уже пожилой, съ большой сѣдой бородой, толстый, въ очкахъ, подпирался сучковатой палкой.
"Сыщики"!-- мелькнуло у нея въ головѣ, какъ навѣрно и у всѣхъ ночлежниковъ, бывалыхъ, недеревенскихъ.
За двумя штатскими влетѣлъ и заюлилъ передъ ними, какъ бы показывая имъ путь, шустрый, вертлявый околоточный, по всѣмъ признакамъ изъ еврейчиковъ, съ усиками на красивенькомъ лицѣ и тоже въ очкахъ. Онъ уже что-то такое имъ заговорилъ, въ видѣ поясненія.
Переступилъ за порогъ и приставъ, въ шинели и фуражкѣ. Изъ-подъ шинели видѣнъ былъ сюртукъ, а не мундиръ. Приставъ выступалъ медленно, не смотрѣлъ хмуро, а скорѣе улыбался, и его сѣдые, широкіе, казацкіе усы совсѣмъ не придавали ему строгости. Широкая, нѣсколько уже тучная фигура горбилась. Такія лица Марья Трофимовна видала у старыхъ малоросовъ. За нимъ, съ портфелемъ, вошелъ худой, франтоватый "поручикъ" (такъ въ ея дѣтствѣ звали въ Москвѣ квартальныхъ) съ длинными бакенбардами.
Первое, что увидалъ приставъ, была, разумѣется, баба на полу. Она наполовину успѣла уже залѣзть въ свою мурью.
-- Эй, тетка!-- окликнулъ ее приставъ:-- ты въ ночевку туда?
Онъ говорилъ съ какимъ-то невеликорусскимъ акцентомъ.
-- Въ ночевку, кормилецъ,-- отвѣтила она и такъ забавно поглядѣла на него, что свита пристава разсмѣялась.
-- Матушка,-- обратился приставъ къ съемщицѣ, довольно мягко, въ нравоучительномъ тонѣ: -- подъ нары пускать ночевать не дозволяется, по правиламъ...