Живутъ они, какъ мужъ съ женой; но на разныхъ квартирахъ, въ одномъ домѣ. Онъ служитъ въ банкѣ, хорошее мѣсто занимаетъ. И оба -- такіе веселые, все смѣются, да подпѣваютъ, здоровые; она хоть старше его, а кажется ровесницей. Такъ это между ними было ровно: съ выдержкой, со скромностью, при постороннихъ другъ другу "вы" говорятъ; никакихъ вольностей, никто и не подумаетъ, кому неизвѣстно. Какъ мать она его полюбила, и вотъ уже больше десяти лѣтъ съ нимъ няньчится. Онъ студентомъ былъ, бѣдный, хилый, не очень бойкій на ученье. Переверзева ему сейчасъ и мѣсто нашла, и съ нужными людьми свела; глядь, черезъ два-три года онъ уже на трехъ тысячахъ жалованья. Всѣмъ онъ ей обязанъ: не одной карьерой своей -- и жизнью. Часто болѣзни съ нимъ случались, и въ студентахъ, и послѣ. Она его выходила, на кумысъ возила, за-границу; а теперь онъ круглый сталъ, точно огурецъ гладкій. И все-то удавалось этой Переверзевой! Практику получила въ хорошихъ семьяхъ, не гнушалась, впрочемъ, и средней руки паціентками, завела у себя и комнаты для роженицъ, а потомъ залу для женской пассивной гимнастики. Не дальше, какъ въ прошломъ году, о Рождествѣ, предлагала она, сама первая, Марьѣ Трофимовнѣ поступить къ ней въ помощницы.
Почему не пошла? Да какъ-то ей не по душѣ эти "пріюты" для роженицъ. Не то, чтобы она въ чемъ подозрѣвала Переверзеву; только въ такой практикѣ нельзя безъ тайнъ, да разныхъ увертокъ... Надо каждую принимать -- кто явится, да хорошія деньги заплатитъ... А мало ли кто тутъ бываетъ, шито-крыто? Вотъ въ помощницы по гимнастикѣ не пошла тогда -- это великую глупость сдѣлала... А все отчего? Не хотѣлось разставаться со своей квартиркой. Переверзевой нужно было у ней жить,-- чтобы всегда на готовѣ. А какъ-же Маруся-то? Она придетъ въ воскресенье, или въ другой день прибѣжитъ, переночуетъ иногда все-таки какъ въ домѣ, къ ней, къ "мамѣ"!.. У Переверзевой она бы стала стѣсняться за свою дѣвочку. Маруся, пожалуй, отрѣзала бы:
"-- Что это: вы въ услуженіе поступили? Къ вамъ и ходить-то нельзя: въ чужихъ людяхъ живете, угла своего нѣтъ!"
Такъ и отказалась, и сколько разъ горько жалѣла. Навѣрно, она и отъ практики своей многое бы ей уступила: ей самой и дома много работы. При ней можно быть какъ у Христа за пазухой, Развѣ если бы пришлось совсѣмъ ужъ плохо жить? Переверзева не горда, къ ней не совѣстно самой обратиться... Только теперь вотъ, сейчасъ, она ни о чемъ не будетъ просить для себя... Только бы та ей совѣтъ добрый подала, только бы около нея, около ея энергіи и житейской смѣлости взять себя самое въ руки, не грѣшить малодушіемъ, не губить дѣвочки изъ-за своей же постыдной слабости и трусости.
Подходила Марья Трофимовна къ тому переулку, гдѣ жила Переверзева, и ей такъ ярко представлялось ея лицо: круглое, свѣжее, точно подъ лакомъ, темные волосы, тоже съ лоскомъ, мелкія черты, свѣтлокаріе глаза -- вся ея плотная, широкая въ кости, рослая фигура, ея обычное, неизмѣнное выраженіе лица, говорящее вамъ:
"Ну, что нюнить, надо дѣйствовать, посмотрите-ка на меня!"
И ея домашній нарядный капотъ, съ тонкимъ бѣльемъ, даже ея духи припомнились ей...
VIII.
Переверзева занимала большую квартиру, въ первомъ этажѣ, ходъ прямо съ отдѣльнаго подъѣзда.
Марья Трофимовна позвонила, и видъ двери, аккуратно обитой зеленымъ сукномъ, доска съ фамиліей, особый звонокъ для ночного времени, ящикъ для писемъ и газетъ: все это такъ шло въ ея пріятельницѣ, такъ это всего этого пахло дѣльной и бойкой жизнью, хозяйскимъ глазомъ, домовитостью, довольствомъ.