-- Да что это вы?-- спросила она нерѣшительно.-- Никакъ, больны были... Какъ похудѣли... Узнать нельзя...
-- Всяко было!-- отвѣтила Переверзева и кивнула головой на особый ладъ.-- Садитесь... Сейчасъ Марѳуша и самоварчикъ принесетъ. Вы какъ?
-- Да... что я,-- начала остановками Марья Трофимовна.-- Браните меня... Дѣйствительно, около года глазъ не казала... И вдругъ вотъ захотѣлось... Когда...
Она не договорила. Еще одно слово, и она разревется; а этого она не любила, стыдилась слезъ и знала, что это ей "нейдетъ" -- даже говаривала про себя: "не къ рожѣ".
Удержалась она, поглядѣла на Переверзеву, и ея сердце ёкнуло, не за себя одну, не за свою только тревогу, а и за то, что она прочла на этомъ лицѣ.
Не то одно, что Авдотья Николаевна вся какъ-то поссохлась и кожей потемнѣла; а глаза стали другіе. Ротъ улыбается, и въ то же время глаза сухіе и вдавленные.
"Не та Переверзева, не та", подумала Марья Трофимовна, и даже ея домашній распашной капотъ, шитый шелкомъ, смотрѣлъ иначе.
-- Про меня что,-- заговорила она...-- вы про себя скажите... Навѣрно были больны?
Спросила она съ большимъ участьемъ. Переверзева поглядѣла на нее и потрепала по плечу.
-- Спасибо. Вы такая же добрая душа... Всяко было, Евсѣева... Сначала тифецъ, потомъ внутри нарывъ образовался... умирала три мѣсяца... отлежалась, на кумысѣ была, въ Крымъ возили... Вотъ видите, ничего. Дьявольское у меня здоровье... Только не та ужъ я... Вы, я думаю, не узнали?.. Совсѣмъ старуха.