Ей вдругъ страшно стало выговорить слово "скончался". Потомъ она взглянула на цвѣтной капотъ Авдотьи Николаевны и подумала: "Она бы въ черномъ ходила".
-- Женился!-- вскричала со смѣхомъ Переверзева и стала еще быстрѣе мыть и перетирать чашки.
-- Какъ же?-- вырвалось у Марьи Трофимовны. У ней и въ горлѣ пересохло.-- Вѣдь онъ вами и живъ сталъ...
Она не могла удержаться отъ усмѣшки и неучтиваго тона этихъ своихъ словъ.
-- Мало-ли что, милая!..
И тугъ Авдотья Николаевна оставила мытье чашекъ и разсказала ей все: какъ отъ нея скрывали свое ухаживанье, а потомъ къ ней же обратились, чтобы устроить сватовство; она же должна была себя за "тетку" выдавать; какъ потомъ предлагали ей что-то въ родѣ " отступного", а послѣ вѣнца -- она и посаженой матерью у него была -- ее черезъ недѣлю же уложилъ тифъ, а тамъ нарывъ, леченье, разъѣзды... И теперь -- одиночество полное, безповоротное, послѣ пятнадцати лѣтъ житья "душа въ душу".
Марья Трофимовна слушала подавленная. Даже ни одного слова не нашлось у нея ободряющаго...
-- И вѣдь любитъ ее!-- вскрикнула вдругъ Переверзева.
Разсказъ свой она вела съ улыбкой, даже шутливо, только изрѣдка пожметъ плечами или сдѣлаетъ движеніе кистью руки; а тутъ вдругъ голосъ задрожалъ, дернуло углы рта, глаза покраснѣли сразу...
-- Любитъ! Души не чаетъ!.. А она хуже моей Марѳуши... Ни лица, ни образованья... ни приданаго большого... Ребеночекъ родился. Вотъ что!.. Дѣтолюбіе, видите ли!..