И она засмѣялась.
-- Ужъ эту онъ не броситъ,-- закончила она.-- Вотъ какое дѣло!.. Жить нужно, Евсѣева, руки на себя наложить я не подумала: чего-то у меня нѣтъ для самоубійства; а смерть этакихъ, какъ я, не беретъ!.. Не хотите ли вареньица?-- Какими тутъ утѣшеніями разведешь такое горе?
-- Вамъ только захотѣть,-- заговорила Марья Трофимовна...-- можете замужъ выдти... Найдется человѣкъ, оцѣнитъ...
-- Спасибо, голубчикъ, спасибо! Отставного провіантмейстера съ подагрой, что ли?.. И дѣло-то мое мнѣ, на половину, опостылѣло... Къ веснѣ я квартиру сдамъ, комнатъ держать не буду для роженицъ. Гимнастику удержу... больше для себя...
Она помолчала и заговорила со смѣхомъ:
-- А то меня задушитъ, параличъ хватитъ. Что за радость калѣкой оставаться? Сразу не пришибетъ такую, какъ я... Вотъ!..
Свое горе куда-то ушло у Марьи Трофимовны. Такъ съ ней всегда бывало. Передъ ней билась живая душа, раненая на смерть... Ужъ Переверзевой не найти такой второй привязанности. Только ея желѣзная натура будетъ, по привычкѣ, выполнять обычный свой обиходъ. А на сердцѣ смерть.
Какъ-то у ней ротъ не раскрывался, чтобы начать жаловаться на свою Марусю, тревожиться, просить совѣта.
-- Какъ же это?..-- повторяла она, любовно оглядывая Переверзеву -- и рука ея дотронулась до круглаго плеча акушерки.
-- Ужъ если тоска очень заберетъ, возьму на воспитаніе дѣвчонку какую ни на есть, вотъ такъ какъ вы сдѣлали... У меня заработки есть... Быть можетъ, хоть тутъ не выдетъ такого водевиля...