Вѣдь знала же она, что за Марусей съ дѣтства водилось: прилыгать, похвалиться, а то такъ и цѣлыя исторіи сочинять. Съ годами оно не проходило. Одно было, кажется, вѣрно, что ангажементъ она получила; да и то, навѣрное, не на маленькія роли, а хористкой; и не на шестьдесятъ рублей въ мѣсяцъ, а много на тридцать. И какъ только Маруся попала въ Москву, ничего отъ нея нельзя было узнать толкомъ. Сначала написала довольно большое письмо о томъ, какъ ее слушалъ антрепренеръ, о которомъ она выражалась, что онъ "магъ и волшебникъ" -- и остался ея голосомъ очень доволенъ, адреса квартиры не дала; а просила писать прямо въ театръ. Потомъ шесть недѣль прошло -- ни одной строчки.
Настрадалась Марья Трофимовна, тосковала выше всякой вѣры, похудѣла, стала тяготиться практикой, сидѣла по цѣлымъ, днямъ въ плохо протопленной комнатѣ и гадала; а надъ гаданьемъ она всегда смѣялась. Думала она обратиться къ антрепренеру, или къ этому пѣвцу, тенору или баритону; имя его она помнила изъ разсказовъ Маруси. Однако, ни того, ни другого не сдѣлала. Робость на нее напала, небывалое малодушіе. И съ каждымъ днемъ все нестерпимѣе хотѣлось видѣть свою дѣвочку, приласкать ее, услыхать ея смѣхъ, полюбоваться на ея стройный станъ. Если бы Маруся бросила ей хоть одно слово: "пріѣзжайте, маночка" -- она бы все распродала, поселилась бы у ней хоть въ кухнѣ, готовить бы ей стала, бѣлье стирать...
Она признавалась сама себѣ въ этой страсти къ своему пріемышу, не хотѣла лгать передъ самой собой, сознавала, что это постыдно, что ея дѣло -- святое дѣло: въ ея услугахъ нуждаются бѣдняки, приниженные и обойденные жизнью, какъ и она сама. Все это представлялось ея честной головѣ; и сердце ея откликалось на такія мысли; и краска вдругъ выступитъ на щекахъ; а все-таки она не могла жить безъ Маруси.
Послѣ шестинедѣльнаго молчанія Маруся прислала почтовую карту: была нездорова, а теперь, постомъ, много работы на репетиціяхъ къ весеннему сезону -- больше ничего.
Сто разъ перечитывала Марья Трофимовна эту карту, всю въ штемпеляхъ, написанную бѣлесоватыми чернилами. Была больна? Чѣмъ? Ея воображеніе приводило ей все самое худшее... Ужъ не въ "такомъ" ли она положеніи? Развѣ она признается теперь на волѣ, опереточная хористка... Хоть жива! И слово "жива" все собой прикрывало и искупляло. Только бы увидать ее... Но когда?
Этотъ вопросъ началъ глодать сердце Марьи Трофимовны. Она не могла оставаться такъ, по шести недѣлямъ, въ неизвѣстности... Это -- выше ея силъ.
Отчего бы ей и не переѣхать въ Москву? Вѣдь Москва -- ея родной городъ. У ней найдутся тамъ подруги, даже и родственники должны быть... Она училась въ Петербургѣ -- хорошо училась; на новомъ мѣстѣ, гдѣ-нибудь въ купеческомъ "урочищѣ", не трудно найти практику, особенно такой неприхотливой, какъ она.
Эта мысль уже не покидала ее съ тѣхъ поръ. Но она не посмѣла написать Марусѣ, даже намекнуть ей. Только напугаешь. Зачѣмъ? А вотъ, къ веснѣ, продать свою рухлядь и прямо пріѣхать, какъ-будто поглядѣть на нее. Потомъ и остаться.
Еще мѣсяцъ прошелъ безъ писемъ отъ Маруси. Постъ уже -- позади; Ѳомина недѣля. У Марьи Трофимовны набралось вдругъ такъ много визитовъ, что она и не взвидѣлась, какъ пролетѣла Святая. Письмо Маруси уже не на картѣ, а на двухъ листкахъ -- всю ее всколыхнуло. Рѣзкія жалобы на все: и на театральные порядки, и, главное, на мужчинъ. Такъ писать можетъ только страстная дѣвочка, обманутая или уже наполовину брошенная.
Этотъ пѣвецъ, разумѣется, бросилъ ее, можетъ, и надругался, и сталъ преслѣдовать. Мало ли ихъ тамъ, въ хорѣ, смазливыхъ? Но такая, какъ Маруся -- не снесетъ. Она отравится, да и его зарѣжетъ сначала. Двѣ ночи на пролетъ не спала Марья Трофимовна. Все ярче представлялись ей картины: точно она сама совсѣмъ брошенная, опозоренная дѣвушка. И не смѣшно ей на себя. Лихорадка какая-то особенная бьетъ ее. Письма-то не могла въ отвѣтъ написать -- въ первый день; а потомъ какъ сѣла, такъ на двѣнадцати страницахъ все умоляла Марусю признаться, что такое вышло, слезы капали на бумагу, руки еле ходили отъ волненія, и все-таки она не могла кончить сразу этого письма: такъ у ней выливалась душа потокомъ возгласовъ, нѣжныхъ словъ и даже заклинаній.