Еще недѣля -- нѣтъ отвѣта. Марья Трофимовна депешу -- и на депешу никакого отклика. Телеграфировать антрепренеру или режиссеру? Но про кого? Вѣдь Маруся не написала ей даже подъ какой фамиліей она играетъ; сказала только вскользь, что у ней будетъ "чудесная фамилія".
Въ четыре дня распродала Марья Трофимовна все до послѣдней кадушки -- купили старьевщики со Щукина, и какъ она ихъ ни усовѣщевала, больше девяноста трехъ рублей не получила. А отъ Маруси -- ничего!
Пахло весной, когда она прощалась глазами съ Петербургомъ изъ окна вагона дешеваго пассажирскаго поѣзда. Городъ уже отошелъ въ дымчатую даль, а она все еще искала его затуманеннымъ взглядомъ. Никуда не ѣздила она больше десяти лѣтъ, даже и лѣтомъ: разъ была въ гостяхъ въ Царскомъ, да въ Петергофѣ раза два. Теперь только, въ вагонѣ, что-то подступило ей въ сердцу: жалко этого города, до слезъ жаль и всѣхъ, съ кѣмъ дѣло сблизило ее: всѣхъ дешевыхъ и даровыхъ паціентовъ, мелюзги, голыдьбы въ разныхъ углахъ и концахъ Петербурга. Связь эту она еще больше чувствовала тутъ, сидя на деревянной скамейкѣ, среди сѣренькаго набора пассажировъ третьяго класса. Но вѣдь завтра она увидитъ, разыщетъ свою Марусю.
А вдругъ ея и слѣдъ простылъ? Марья Трофимовна холодѣла, растерянно озиралась, готова была схватить за руку свою сосѣдку-старуху, повязанную по-бабьи и начать ее спрашивать: какъ она думаетъ, вѣдь Маруся не можетъ же такъ сгинуть?..
Эти приступы щемящей тоски схватывали нѣсколько разъ, въ родѣ перемежающейся лихорадки, и только убаюканная сильной качкой стараго вагона свалилась она головой на подушку и заснула въ неудобной позѣ...
И пробужденіе ея было такое же тревожное. До Москвы еще далеко. Поѣздъ идетъ цѣлыя сутки. Съ разсвѣта до прихода прошелъ еще чуть не цѣлый день. У ней и книжки не было съ собой. Свои, медицинскія, она уложила въ сундучекъ, куда вошло почти все ея добро. Деньги, около шестидесяти рублей (пришлось раздать по мелкимъ долгамъ больше десяти рублей) зашиты въ замшевомъ мѣшечкѣ на груди. И мѣшечекъ этотъ, ночью, безпокоилъ ее. Она то-и-дѣло просыпалась, схватывала себя за грудь, нащупывала -- тутъ ли онъ, какъ бы не срѣзали. Она читала въ газетахъ, какъ нынче "шалятъ" въ вагонахъ, и всего больше въ вагонахъ третьяго класса. Окуриваютъ чѣмъ-то; а то и просто срѣжутъ во время перваго, крѣпкаго сна.
Откуда у ней эта нервность явилась? Себя не узнаетъ. Давно ли она ничего-то не боялась; жила одна, въ подвальной квартирѣ. Какъ легко было забраться въ ней и самую зарѣзать. Даже дворникъ нерѣдко говаривалъ ей:
-- Смѣлая вы, сударыня.
А она ему всегда въ отвѣтъ:
-- Обманутся, Игнатушка, господа мазурики. У меня всего имущества: крестъ да пуговица, какъ у служивыхъ.