Такъ ей вдругъ стало одиноко, жутко, дико въ этой узкой комнатѣ, съ пылью и спертымъ запахомъ дешеваго номера. Сѣла она у окна и съ полчаса не могла даже приняться за свой сундучокъ, достать изъ мѣшка мыло, умыться, отдать почиститъ свое пальто. Окно выходило бокомъ на улицу. И, прежде всего, издали глядѣли на нее зеленыя двери съ подъѣздомъ трактира "Саратовъ". Нѣсколько дрожекъ выстроились вдоль троттуара, подъ дорогими попонами.
Разговоръ съ извозчикомъ не выходилъ у нея изъ головы. Онъ точно отбилъ у нея и руки, и ноги, не хотѣлось ей двинуться... Она смотрѣла и смотрѣла, и прислушивалась къ трескотнѣ ѣзды, смягченной двойными рамами, еще невыставлевными, съ цѣлымъ слоемъ пыли на стеклахъ.
"Что же это я?"-- чуть не вслухъ выговорила она и вскочила со стула.
Черезъ двадцать минутъ она, умытая и въ вычищенномъ пальтецѣ -- оно ей служило уже третій годъ -- сошла на троттуаръ бодрыми короткими шажками и повернула къ Рождественскому бульвару.
Да, на углу, ходъ съ бульвара, дѣйствительно номера "для проѣзжающихъ", и извозчики стоятъ такіе же, кажется, какъ и около "Саратова". На крыльцо вышелъ корридорный и крикнулъ:
-- Силантій!.. Подавай!.. Барышни готовы...
"Какія барышни "?-- повторила про себя Марья Трофимовна и тотчасъ же отвѣтила себѣ -- какія! Краска ударила ей въ голову. Стало ей стыдно, точно будто этотъ корридорный крикнулъ, что вотъ сейчасъ выйдетъ Маруся и поѣдетъ на лихачѣ. Страшно ей сдѣлалось войти на крыльцо и спросить: не проживаетъ ли тутъ госпожа Балаханцева?
Она перешла улицу и, немножко подальше, стала наискосокъ бульвара; онъ тутъ только и начинается.
Она должна была дождаться появленія этихъ "барышень". Лихачъ сѣлъ на козлы, бросилъ папироску, что-то крикнулъ другому извозчику попроще и передернулъ возжами. Пролетка у него узкая и очень низкая, безъ верха.
-- Подавай!-- крикнулъ опять корридорный.