-- Да я... изъ Петербурга... хотѣла побывать на родныхъ мѣстахъ... узнать, нѣтъ ли кого въ живыхъ... Вы не позволите ли къ вамъ на минутку?
-- Ко мнѣ -- нельзя-съ,-- отозвалась "тетенька", и ея блѣдныя губы даже повело... Если вы желаете такъ поговорить... узнать... подождите. Я выйду на дворъ.
"Боится меня: ужъ не думаетъ ли, что ограблю"?-- спросила себя Евсѣева, и не обидѣлась. Она терпѣливо стала ждать. "Тетенька" не тотчасъ вышла. Когда она показалась въ дверяхъ задняго крыльца, Марья Трофимовна ее еще менѣе узнавала: и ростъ не тотъ, согнулась, и на бокъ держится. Голову она покрыла сѣрымъ платкомъ и щеку подвязала, и вся куталась въ старую мантилью, изъ порыжѣлой мохнатой матеріи: лѣтъ двадцать-пять -- тридцать, она была модной и называлась "урсъ".
Подходила въ ней Анна Савельевна сбоку, странной походкой. Только одинъ глазъ смотрѣлъ возбужденно и недовѣрчиво; а другой былъ на половину прикрытъ бѣлымъ платкомъ, которымъ она подвязала щеку.
-- Свѣжесть, свѣжесть,-- заговорила она,-- вотъ какъ только вечеромъ... тепла ужъ и нѣтъ.
И вся съежилась.
-- Какой еще погоды!-- замѣтила Евсѣева.
-- Солнце-то не грѣетъ... Или ужъ у меня сырость... въ подвалѣ живу... въ подвалѣ-съ... Такъ вы Машенька? Не узнала бы васъ, не взыщите, много годовъ... Не молоденькія мы съ вами... Я васъ къ себѣ не пустила... У меня сыро... да и посадить некуда... Собачья канура!..
И глазъ ея зло оглянулся на домъ.
-- Да и здѣсь хорошо. Нельзя ли въ садъ пройти?