-- Въ гренадерскомъ, оно и есть -- ваша правда. Мать умерла... старушка-то, говорятъ, подъ-конецъ попивала, знаете; въ параличѣ ноги давно отнялись. Онъ домикъ спустилъ, и должно быть ужъ въ крови, отъ матери... закутилъ и совсѣмъ сгинулъ. Изъ полка выгнали за дебоширство... И неизвѣстно гдѣ... Кто-то говорилъ... на Хитровомъ рынкѣ... въ "золотой ротѣ"...
Анна Савельевна говорила это уже безъ желчной гримасы, а съ сокрушеніемъ: что, вотъ, все перемерло и прахомъ пошло, и ея очередь -- близко; только она этого не сказала прямо: смерти она боялась пуще всего. Марья Трофимовна поняла и это.
И вдругъ ей захотѣлось побыть одной въ садикѣ. Память о дѣвическихъ годахъ охватила ее сильнѣе послѣ того, что разсказала тетенька.
-- Вамъ не свѣжо ли?-- сказала она и поднялась со скамейки, гдѣ онѣ сидѣли подъ зеленымъ переплетомъ бесѣдки, еще не покрытымъ листьями ползучаго растенія.
-- Сырость здѣсь, сырость...-- согласилась вдова и начала кутаться.
-- Извините...
Онѣ вышли изъ садика.
-- Извините, что обезпокоила васъ,-- договорила Евсѣева и протянула ей руку.
-- Надолго въ Москву?-- спросила Анна Савельевна съ прежнимъ недовѣріемъ.
-- Не могу еще опредѣлить.