Разомъ нахлынули мысли. Никогда, въ Петербургѣ, въ самыя трудныя минуты ничего такого не приходило ей въ голову.
Вся ея жизнь -- а ей пошелъ уже тридцать-девятый -- встала и представилась ей одной сплошной "глупостью", и глупостью жестокой, съ издѣвательствомъ надъ всѣми ея самыми законными побужденіями. Хоть одно ея чувство -- дало ли оно ей не то что одну великую радость, а что-нибудь, похожее на отраду? Здѣсь, вотъ, въ этомъ Тупикѣ, у ея воспитателей -- дѣвочкой, на какую жизнь ее обрекали? Зачѣмъ не дали ей сгинуть замарашкой, въ кори или крупѣ, гдѣ-нибудь въ трущобѣ, куда она попала, оставшись круглой сиротой? Держали, все-таки, барышней "приказнаго званія", и правила у нея рано сложились, любящая она вышла, а не злая, не порочная... А могла бы...
Мальчики только и дѣла дѣлали, что дразнили ее, били, ябедничали матери, ругали ее словомъ "пріемышъ". Вотъ тутъ, подъ этимъ самымъ грушевымъ деревомъ, забилось ея дѣвичье сердце. И тѣ же мальчики -- уже тогда большіе были балбесы -- подглядѣли, начали свое озорство, разсказывали разныя отвратительныя гадости про того, кто ее поцѣловалъ въ первый разъ; проходу ей не давали... Благодѣтельница-тетка чуть не выгнала, потому что не съумѣла притянуть будущаго офицера и женить на себѣ. Какую-нибудь недѣлю только любила она... во всю-то свою жизнь. И откуда взялась у нея охота учиться? Пятнадцать почти лѣтъ перебивалась она потомъ,-- и хотя бы ждала чего впереди, а то вѣдь знала, что не выйти ей изъ своей честной нищеты, не вкусить ей того, что другимъ дается даромъ. Чего! Взяла себѣ дочь, начала играть въ материнскія чувства. Старая дѣва... и туда-же ударилась въ любовь къ пріемышу-дѣвчонкѣ!.. Безуміе, насмѣшка надъ самой собой!
Слово "Провидѣніе" мелькнуло въ головѣ Марьи Трофимовны. "Какое? Гдѣ? Въ чемъ"?..
И ужъ не за себя только было ей горько и обидно, а за всѣхъ. Она, акушерка, помогала рожденію столькихъ ребятъ... Зачѣмъ?.. Разводила только нищихъ, преступниковъ, проститутокъ, идіотовъ. А съ какой вѣрой въ свое дѣло, съ какой внутренней гордостью шла она, каждый разъ, на зовъ. Вѣдь отлично она знала, что ребенка отправятъ въ воспитательный,-- и это еще хорошо, а то карабкаться ему въ грязи, вони, смрадѣ, грубости, пьянствѣ, въ безпрестанныхъ болѣзняхъ. Гдѣ у нея былъ здравый смыслъ? И этимъ ремесломъ надо питаться! Отъ его крохъ воспитала она свою дѣвочку. Вся она ушла въ нее, постыдно любитъ эту Марусю -- и не можетъ отвлечь ее ни отъ какого зла и позора. А осталась бы она честной -- развѣ не все равно? Вышла бы замужъ за студента -- нынѣ это легче всего -- дѣти, болѣзни и та же нищета, да еще нестерпимѣе отъ ученья, отъ умственнаго голода. Всего хочется отвѣдать, и яснѣе видишь, какъ кулакъ да рубль вездѣ въ почетѣ, какъ правда затоптана удачей; а на душевную доблесть плюетъ всякій, кто урветъ себѣ кусокъ пирога. Да и сытые-то не меньше голодныхъ маются... Еще хуже!.. Вотъ она прилетѣла въ Москву, страдаетъ, волнуется, холодѣетъ и замираетъ... И все это изъ-за чего?.. Изъ-за одной блажи, изъ одного мечтанья: представила себѣ, что безъ Маруси жить не можетъ; а вѣдь и съ Марусей, и безъ Маруси, и ей самой, и всѣмъ, всѣмъ одинаково гадко, всѣхъ жизнь подсидитъ и накроетъ! Злую издѣвку надъ всѣми посылаетъ судьба; да и нѣтъ никакой судьбы; а есть что-то, что приказываетъ жить, карабкаться, ждать, плакать, смѣяться, прыгать точно куклы на проволокахъ, "Петрушка Уксусовъ" -- огромная, безграничная, кукольная комедія...
Руки Марьи Трофимовны опустились въ зеленѣющій дернъ, головой она поникла на грудь и такъ оставалась съ четверть часа... Глаза ни на что не глядѣли и были полу сомкнуты. Добрый и веселый ротъ раскрылся да такъ и не мѣнялъ выраженія внутренней боли.
Она поднялась, вся отряхнулась, поправила на головѣ шляпку и выскочила на дорожку изъ-подъ низкихъ вѣтвей грушеваго дерева.
"Что это я"?-- чуть не вслухъ вскрикнула она испуганно.
Рука ея потянулась къ вѣткѣ съ нѣсколькими цвѣтами. Она сломила ее, поднесла въ лицу, понюхала и долгимъ окружнымъ взглядомъ оглядѣла еще разъ садикъ. Скоро-скоро пошла она... Она уходила отъ этихъ нежданныхъ и страшныхъ мыслей, никогда не забиравшихся къ ней въ душу... Не за тѣмъ вернулась она въ садикъ.
-- Мамзель, что вы это озорничаете?-- остановилъ ее голосъ сзади.