-- Это какъ?-- спросила Маруся и вскочила со скамьи.
-- Провѣдать тебя...
-- Надолго?..
-- Какъ поживется...
Выговоровъ, упрековъ Марья Трофимовна не могла дѣлать. Да у нея все это и вылетѣло. Она улыбалась; она рада бы была, еслибъ какое-нибудь дурачество Маруси поощрило ее, вызвало бы въ ней самой шутливый тонъ.
Но глаза жадно оглядывали Марусю... На кого она стала похожа? Двѣ капли -- на тѣхъ барышень, что сѣли на пролетку лихача у Рождественскаго бульвара. Что за прическа!.. Боже ты мой! Весь лобъ покрытъ взбитыми волосами, вплоть до бровей. Ото всей пахнетъ пудрой и крѣпкими духами... Юбка у платья короткая, вся нога выступаетъ въ ботинкѣ изъ желтой кожи. Въ томъ, какъ Маруся откинулась назадъ, въ подергиваньи плечъ, въ движеньяхъ головы, въ самомъ звукѣ голоса -- уже горловомъ и хриповатомъ -- Марья Трофимовна читала безповоротный приговоръ:
"Погибла, погибла"!
Взглянула она опять въ лицо своего дѣтища: глаза подведены, и губы въ красной помадѣ, и пудра на щекахъ, и брови закручены дугой. Никакого смущенія -- ни проблеска... И радости нѣтъ... Даже не улыбнулась. Только взглядъ бѣгаетъ. Онъ сталъ злѣе, фальшивѣе...
-- Чтожъ вы не написали... а вдругъ такъ?-- спросила Маруся и тутъ же оглянулась въ сторону и даже наморщила лобъ.
-- Отъ тебя ничего не было, Маруся... Вотъ я и собралась.