"Мамаша, простите. Онъ не согласился взять васъ -- говорить, намъ надо будетъ переѣзжать все лѣто. Это стѣснитъ. До свиданія, зимой".
И только.
Марьѣ Трофимовнѣ вступило въ голову. Она была больше сутокъ въ оцѣпенѣніи. Но этимъ не кончилось. Хозяинъ, когда она захотѣла съѣхать и взять гдѣ-нибудь уголъ -- у нея не было и рубля въ карманѣ -- задержалъ ея вещи. Онъ объявилъ ей, что потому только и отпустилъ госпожу Славскую -- она ему была должна за мѣсяцъ,-- что та представила ему свою "мамашу", какъ поручительницу, которая и займетъ ея помѣщеніе, и заплатить за нее.
Все это было сдѣлано за ея спиной; она, какъ малолѣтняя, ни о чемъ не догадывалась... Черезъ нѣсколько часовъ она очутилась на улицѣ... Идти жаловаться? Куда? Оставаться въ квартирѣ? Еще больше должать? Ѣхать въ Рыбинскъ? На что? Да и кто же знаетъ: туда ли поѣхала Маруся? А можетъ, въ Нижній, въ Саратовъ, въ Одессу?
Когда первое ошеломленіе прошло, Марьей Трофимовной овладѣла горечь, злость настоящая, такая, что у нея на языкѣ явилось ощущеніе желчи. Она вся потемнѣла... Нельзя хуже обойтись, какъ обошлась съ ней жизнь... Вотъ она нищая, на улицѣ, обманута своимъ дѣтищемъ, въ своихъ собственныхъ глазахъ; одурачена, ограблена до послѣдней почти копѣйки, до послѣдней нитки, кромѣ того, что у нея на плечахъ.
Она такъ и сказала хозяину:
-- Извольте, берите мой багажъ, удерживайте. Мнѣ платить нечѣмъ...
И ушла. Ее сначала хотѣли задержать; но хозяинъ одумался. Ему выгоднѣе было удовольствоваться ея пожитками. А начнешь дѣло -- еще, пожалуй, все ей присудятъ. Она могла кинуться въ участокъ. Всякая охота, всякая энергія рухнула. Только одна неизмѣримая горечь затопляла ея душу.
Голодная, не замѣчая своего голода, двигалась она по бульварамъ -- улица точно пугала ее -- снизу вверхъ. Въ сумеркахъ попала она на Чистые-Пруды.
Опредѣленнаго вопроса: гдѣ она будетъ ночевать? что же теперь дѣлать ей, одной во всей Москвѣ?-- она не задавала себѣ. Ей было буквально "все равно". Оборвалась какая-то нить. Любовь эта, куда она все положила, слишкомъ ее оскорбила, подсидѣла, обездолила. И то, что ей, впервые, пришло тамъ, въ Тупикѣ, въ садикѣ, подъ грушевымъ деревомъ, теперь встало передъ ней, какъ настоящая правда жизни.