-- Сударыня... Вѣрьте слову... униженье...
Зло ее взяло. Она подняла голову и собралась крикнуть ему:
"Проходите!.. Очень мнѣ нужно"!..
Слова замерли.
Офицеръ стоялъ около скамейки, вбокъ, но очень близко. Отставной военный сюртукъ, фуражка съ краснымъ околышемъ, сапоги еще цѣлые, подпирается палкой.
Голосъ, длинный овалъ лица, родимыя пятна около носа, ростъ... Неужели -- Амосовъ, Петруша, что былъ юнкеромъ въ гренадерской дивизіи, ея первая любовь, тотъ, что взялъ и первый поцѣлуй, въ садикѣ, подъ грушевымъ деревомъ? Она все это вспомнила, не торопясь, всматривалась въ него, говоря себѣ мысленно:
"Похожъ, только не онъ. Да вѣдь и тотъ -- такой же! У меня попросилъ бы милостыни. И этотъ попроситъ и пропьетъ. Онъ уже клюкнулъ".
Слеза не прошибла ея; руки не задрожали; но что-то опять новое,-- особенная, другая горечь прилилась въ той, теперь уже старой. Надъ могилой, около покойника, такъ, должно быть, чувствуешь. Плакать? Все уже выплакано. Пьяница и тотъ, побирушка, можетъ -- и жуликъ... Чтожъ мудренаго?
Офицеръ ждалъ съ недоумѣніемъ.
-- Смѣю спросить?-- окликнулъ онъ и, кажется, смутился.