-- Плата пять копѣекъ?-- спросила она безъ всякаго смущенія въ голосѣ.
-- Обнаковенно.
На дворѣ не такъ темно, какъ казалось ей издали. Должно быть",-- сообразила она,-- "посрединѣ-то домъ барскій, даже былъ съ флигелями, а теперь -- трущобы. Такъ тому и слѣдуетъ. Такова жизнь"...-- добавила она, усмѣхаясь, въ полутемнотѣ и вглядываясь въ дорожку, которая вела прямо въ главной двери.
Вошла она въ сѣни. Ее удивило то, что такъ свѣтло. Лѣстница и корридоры, все это освѣщено ярче, чѣмъ въ иномъ хорошемъ домѣ, керосиномъ. Спускаться не нужно, а, напротивъ, подниматься. И внизу должны быть квартиры, да ее потянуло наверхъ. Ни удушливаго запаха, ни особенной нечистоты. Во многихъ домахъ въ Петербургѣ, да и въ томъ, гдѣ она выжила столько годовъ, задняя лѣстница и весной вдвое грязнѣй и вонючѣе.
Вѣрно, она попала въ дворянское отдѣленіе. Запросятъ больше пятака... У нея двѣнадцать копѣекъ. Можетъ и всѣ двѣнадцать заплатить; а завтра... Что завтра?.. Сказано: нищая и бродяга.
Въ корридорѣ нѣсколько дверей. Она дернула за первую налѣво и попала въ высокое помѣщеніе, гдѣ было такъ же свѣтло, какъ и на лѣстницѣ, жарко, полно народа, мужчинъ и женщинъ, довольно шумно, и стоялъ уже особый запахъ.
Направо отъ входа, въ отгороженной коморкѣ, съ высокой кроватью и множествомъ подушекъ, съ кіотомъ и двумя зажженными лампадками, жила съемщица, нестарая еще баба, въ ситцевомъ капотѣ, повязанная платкомъ. Она встрѣтила Марью Трофимовну привѣтливо, только лицо у нея было красное, въ пятнахъ, и нечистый ротъ, который она все складывала въ комочекъ.
-- Вамъ съ постелькой?-- спросила она низкимъ голосомъ.
-- А цѣна?
-- Гривенничекъ, матушка... Пожалуйте... Вонъ тамъ, въ углу, и занавѣсочка есть.