— Вы совсем прекращаете всякую работу, не будете больше писать?
— Буду, когда мне захочется, но из литературных поденщиков хочу выйти!
Игривая улыбка внезапно сошла с ярких губ Юлии Федоровны.
— Растолкуйте мне, пожалуйста, я не совсем понимаю… у вас это вырвалось с такой горечью…
— Извините, я не хотел вам изливаться, а так вышло. Дело, впрочем, самое немудрое: мне вот уже чуть не под сорок лет, больше десяти лет я печатаюсь, имею право желать какой-нибудь прочности, какой-нибудь гарантии своему труду, готов всегда сделать что-нибудь порядочное, если не крупное и не талантливое — а дошел до того, что мне моя поденщина стала… омерзительна!..
Все это Лука Иванович выговорил довольно стремительно, но как будто против своей воли, точно кто толкал из него слова. В лице он старался удержать свое обыденное выражение юмора, а тон выходил горячий и действительно с оттенком душевной горечи.
— За что же вы возьметесь? — спросила точно испуганно Юлия Федоровна.
— Все равно; в рассыльные пойду, если не повезет на чем-нибудь другом!
— Лука Иванович, — выговорила с падением голоса Юлия Федоровна, — я просто точно с неба свалилась… так это неожиданно.
— Что же-с? — резко спросил он, подняв на нее глаза.