— Вы хоть не ко мне зайдите, — сказала ему на прощание нервная девица. — Кузина вас заинтересовала.
И так она это выговорила, что он, чуть не с озорством, ответил:
— Зайду; поклонитесь вашей кузине!
Когда он спускался с лестницы, его окликнул швейцар, Петр Павлович:
— Желаю вам всякого зла, — крикнул он, стоя у перил.
Лука Иванович поднял голову и удивленно обернулся.
— Избежать! — добавил старик успокоительно.
Эту прибаутку проделывал он аккуратно с каждым новым лицом.
На улице Лука Иванович, с улыбкой, вызванной чудачеством швейцара, остановился и сообразил, в какую сторону ему взять. Погода испортилась. Пошел опять мокрый снег. Извозчика он, однако, не взял — не на что было. Вчерашнюю десятирублевую бумажку он оставил на расход, уходя из дому. Ему стало вдруг и больно, и обидно, и рассердился он на себя за то, что мог больше часу пустословить в квартире г-жи Патера, когда ему прежде всего следовало бы найти те двадцать пять рублей, которые ему были до зарезу нужны. Не мог же он забыть, с какой мыслью вышел сегодня из дому. Эта бесконечная нужда в красненьких и лиловеньких бумажках переполнила чашу. Так безысходно перебиваться показалось ему невыносимо-унизительным и просто «подлым», как он сам выразился.
Часов у него тоже не было; но он сообразил, что не может быть позднее половины четвертого.