Ровно в четыре часа он звонил у своего приятеля, Николая Петровича Проскудина. Звонил он на авось. Проскудин был адвокат и в эти часы находился обыкновенно в окружном суде. Всего чаще сталкивались они с ним в обеденное время в трактире "Старый Пекин", или, как называл его Лука Иванович, "Вье Пекин", где они долго толковали всегда по послеобедам.
Проскудин оказался, однако, дома. Это был приземистый малый, таких лет, как Лука Иванович, т. е. сильно за тридцать, с круглой белокурой бородой, с пухлым лицом и довольно большой, блестящей лысиной. Глаза его щурились и часто смеялись. Он сам отворил гостю.
— В форме? — спросил Лука Иванович, подавая ему руку и указывая на фрак Проскудина со значком.
— Да, уж покляузничал немножко, — ответил тот жидким, несколько дребезжащим голосом.
— По какому отделению?
— Я ведь уголовными теперь не занимаюсь: я только кляузами.
Они вошли в кабинет хозяина, гораздо побогаче и пообширнее комнатки Луки Ивановича.
Не присаживаясь, гость раскурил папиросу и с усилием выговорил:
— А ведь мне завтра есть будет нечего, Николай Петрович… не одолжите ли лиловенькую?
Проскудин в это время что-то отыскивал на столе и как бы между прочим ответил: