— Получите.
Они были настолько приятельски знакомы, что в таком одолжении ничего не было особенного. Но Луке Ивановичу сделалось почему-то еще обиднее.
— Только видите, — начал он изменившимся голосом, — я хочу положить предел этакой, с позволения сказать, анафемской жизни! Как ни жмешься, а с половины месяца глядишь — то у одного надо клянчить, то у другого… нестерпимо!..
Проскудин вышел из-за письменного стола и своими смеющимися подслеповатыми глазками оглядел приятеля.
— Наконец-то догадались, — заговорил он, медленно и не меняя своей обычной шутливой интонации.
— Всякий писарь, — вскричал Лука, Иванович, с совершенно новой для него резкостью, — всякий офицеришка в какой-нибудь сортировальной комиссии — и тот больше обеспечен, да и дела-то делает больше нашего брата! Где тут выгораживать свое писательское «я», когда ты зависишь от всякой мизерной случайности, когда тебе ни на каком толкучем рынке и цены-то нет?!
— Я вам это, друг Лука Иванович, неоднократно докладывал…
— Вот я и пришел к вам: берите меня хоть в писаря!
Проскудин вернулся из угла кабинета, подошел близко к гостю и спросил его, не меняя тона:
— Да вы взаправду?