— Да я всей душой… Только Константин Глебович разгневались… Они не пожелают меня без дядюшки; а Алексей Тимофеевич раз что скажет, решения своего не изменит.
— Кто же будет? — всхлипнула Лещова и опять закрыла глаза платком.
Евлампий Григорьевич увидал себя в эту минуту на постели, обложенного подушками, больного, при смерти… Какое-то он будет составлять завещание? А его Марья Орестовна что станет выделывать? Она и этак, пожалуй, не прослезится. Но на нее он не посмеет так кричать, как Лещов. Все они на один лад. Вбежал лакей.
— Пожалуйте… — позвал он барыню. — Гневаются… Опять Аполлона Федоровича требуют.
— Меня зовет? — спросила Лещова с видом жертвы.
— Да-с! Приказали вас звать. Звонок в передней. Должно быть, Аполлон Федорович.
Лакей убежал.
— Вы не побудете? — спросила Лещова, вставая, и протянула Нетову белую круглую руку, всю в кольцах.
— Да ведь теперь что же-с, бумаги еще не готовы. Константин Глебович разгневались… Пожалуй, и в свидетели не пожелают… что же их беспокоить? Вы сами изволите видеть… А если что нужно… дайте знать.
— Ах, Евлампий Григорьевич, — она оперлась об его руку и поникла головой, — разве я что значу?