И он злобно рассмеялся. Рассмеялся и адвокат, но по-другому, весело и бесцеремонно.
— Вы точно из последней пьесы Островского, — сказал он, еле сдерживая смех.
— Какой пьесы?
— Мне рассказывали, он на днях читал в одном доме, как купец-изувер собрался тоже завещание писать и жену обманывал, говорил, что все ей оставит и племяннику миллион, а сам ни копейки им. Все за упокой своей души многогрешной… Ха, ха!..
— Чего вы зубоскалите?.. Разве я так? Обманываю я?.. Боюсь я сказать? Хитрю?.. Небось, на ваших глазах: она знает, — и он указал на дверь, — что нечего ей рассчитывать. Никаких чтоб расчетов. И улыбками она своими меня не подкупит!.. Коли что — так я, как этот самый купец… ни единой полушки!..
— Да полноте, Константин Глебович, что вы юродствуете! Ведь завещание я же писал.
— Разорву, сейчас разорву!.. Такие минуты находят, что, кажется, своими бы руками…
— Ха, ха!.. А купец-то зубами хочет… железные, говорит, у меня зубы.
— Не смейте так! — грозно оборвал больной Качеева.
Тот помолчал, сделал поприятнее мину и выговорил: