Тургенев после возвращения моего в Россию в зиму 1870 - 1871 года был вызван туда по одному делу, которое производилось у Цепного моста. От него я получил приглашение на сборище в зале отеля "Демут" для особого рода совещания. Идея шла от Антона Рубинштейна. Он заручился прекрасным помещением в Михайловском дворце и предложил Тургеневу и его приятелю П.В. Анненкову положить основание литературно-артистического кружка. На первое собрание (оно так и осталось последним) приглашены были некоторые представители литературы и мира искусства, из драматических артистов - В. В. Самойлов, кто-то из художников; Тургенев и Анненков вместе с Рубинштейном были как бы хозяева вечера. Рубинштейн привез четырех учеников новорожденной консерватории и, обращаясь к нам, несколько раз повторял, называя их русские фамилии:
- Слышите, господа, не Миллер, не Шульц, не Шварц и не Кох, а настоящие русские! И это - первый по счету настоящий русский квартет из учеников русской музыкальной школы.
Кажется, в числе их был Галкин, теперешний дирижер Александрийского театра.
На этом вечере я впервые видел как следует вблизи Антона Григорьевича и слышал его голос, тон, манеру говорить. Он говорил громко, твердо, с своеобразной картавостью, хорошим языком. Чисто русскому звуку его дикции мешала несколько эта картавость. Голос был высокий, более тенорового, чем баритонного тембра. Николай был более москвич по дикции, тону и жаргону, но и Антон не имел в себе ничего прямо петербургского, скорее нечто русско-заграничное, почти студенческое.
Были выбраны и делегаты для дальнейших совещаний. Ему так хотелось, чтобы что-нибудь вышло из его идеи такого литературно-артистического кружка. За ужином он говорил после Тургенева. Оратором он никогда не был, так же как и Тургенев, но говорил, как всегда, убежденно, горячо, сильно, с той смесью добродушия и резковатости, какая была у него характерна. Так бы обратился к своим "коммилитонам" бурш на студенческой сходке. И он же под конец вечера угостил всех нас своей игрой.
Помню, он начал с бетховенской увертюры к "Эгмонту". Я стоял, кажется, вместе с Анненковым у самого рояля. И тут я впервые испытал психо-физиологическое воздействие его исполнительского темперамента на близком расстоянии. Удар его по клавишам производил в вас внутреннее сотрясение и не одной механической силой, а особого рода вибрацией. Вы начинали не слушать только его игру, а чувствовать ее всем вашим существом. Никогда потом и нигде я не испытывал такого чудесного слияния физиологических ощущений с сферой чисто душевной, с обаянием звуковой красоты. Может быть, под самый конец он сыграл и свою "Melodie en fa". Знаю, что он играл и свои вещи.
Тургенева и Анненкова я никогда не видал в таком эстетическом возбуждении. Тургенев посматривал на всех с блаженной улыбкой на губах, а Анненков; щуря глаза, тихо восклицал:
- А? Какова сила! Каков блеск! И души, души сколько!
В такой обстановке мне уже не приходилось больше слышать Антона Григорьевича, хотя слыхал я потом его игру десятки лет, вплоть до его предпоследней зимы.
Как я уже сказал, идея кружка, несмотря на обаяние имен Тургенева и Рубинштейна, канула в воду. Даже для предварительных собраний явились затруднения. Рубинштейн с юмором рассказывал нам, как его принял тогдашний градоначальник, который чуть не спросил его: "Кто вы такой?" И в писательском мире идея такого кружка пришлась некоторым не по вкусу. Находили, что такие места нельзя принимать в дар. Особенно сильно протестовал М.Е. Салтыков, встретив меня вскоре на одном благотворительном вечере, где я читал заключительную главу из "Солидных добродетелей". Я помню, в каких выражениях он честил и Рубинштейна, но воздержусь от приведения их в тексте. Это было дело подозрительного темперамента нашего знаменитого сатирика.