- Вот и подите! Кажется, я люблю Россию и служу ей, как только могу. Я - православный, я - русский дворянин, детей своих воспитываю в России, не желаю никуда переселяться. Но я - не свой. Я это чувствую всегда и во всем!
Он должен был это чувствовать и в отношении к нему русской Кучки, если не потому, что он был родом еврей, то потому, что они, члены ее, не считали его способным писать в русском направлении.
Не имел он никаких иллюзий и насчет прекрасного пола, хотя и не мог пожаловаться на холодность и равнодушие женщин. И тут звучала та же нота Экклезиаста: "Vanitas vanitatum et omnia vanitas!" (Суета сует и всяческая суета! (лат.)) Ведь недаром же в его жилах текла кровь того племени, из которого вышел и царь Соломон, среди всех наслаждений страсти, пышности и величия изливавший свою "мировую скорбь" в лирических изречениях, полных глубокого разочарования.
Всемирная слава была у него далеко не однородная. Как пианист он стоял на недосягаемой высоте. Но композитор испытал немало горького, и всего сильнее в те годы, когда ему всего страстнее хотелось создать себе имя композитора, а не гениального "тапера", как называл его Серов, к тому времени уже добившийся успеха своею "Юдифью".
Но этого еще мало. И как деятель Рубинштейн не мог не страдать очень долго, вплоть, быть может, до последних дней жизни. При его пылкой и сосредоточенной натуре ему ничто не проходило даром, все оставляло осадок горечи. Ведь только в последний период его деятельности как руководителя и организатора он не испытывал того гнета, который у нас тяготел так долго над миром искусства. Мне приходилось не раз говорить печатно на тему "свободы театров" в наших столицах. У нас все очень скоро забывается. Теперь эти слова "свобода театров" - пустой звук для молодых генераций; а мы, люди 60-х годов, писатели и артисты, по крайней мере двадцать лет изнывали от гнета привилегии, которая тяготела тогда над всем театральным бытом в обеих столицах - и над драмой и над оперой. И вот на эту именно тему, помню, в Москве Рубинштейн едва ли не накануне театральной реформы 1882 - 1883 годов говорил нам:
- Сколько раз я хлопотал о разрешении частных оперных спектаклей... в самых скромных размерах. Ничем нельзя пробить эти твердыни! Пока будет там придворное начальство (всесильная тогда фамилия Адлербергов), - все пойдет по-старому.
Оживляясь, с выразительным жестом в мою сторону, он воскликнул:
- Поверьте мне!.. Скорее пройдет какая угодно реформа; но сцена будет в Петербурге и Москве в таких же узах привилегии, как и теперь, и до скончания мира!
Он увлекался в своих предсказаниях; но это самое показывает, сколько горечи накопилось у него, - и в каком деле? В таком безобидном и простом, как возможность завести оперный театр, стать в нем директором и дирижером. И кому? Антону Рубинштейну, который к тому времени, то есть к 80-м годам, уже создал консерваторию, побывал в ее директорах, написал не одну оперу и выступал долгие годы как авторитетный дирижер и чужих и своих произведений. Приди театральная реформа двадцатью годами раньше, разве эта нота горечи слышалась бы в таком близком для него деле, как создание частного оперного театра, особенно тогда, когда русская казенная опера управлялась кое-как "чинушами"?
И в Москве же я был свидетелем торжества создателя "Демона" на сотом представлении оперы, на которое приехал Рубинштейн. Но и тут обошлось не без терний. Он как композитор и дирижер не всем был доволен в исполнении, и тут все-таки царила администрация.