За завтраком в отеле "Дрезден" (где стоял Рубинштейн), на котором были музыканты и певцы, разговор пошел о наших русских порядках на казенных оперных сценах. Тут сидел один певец московской оперы. Он стал жаловаться, что им теперь задают слишком много работы на лето - готовить новые партии к сезону. Рубинштейн вскипел и начал стыдить наших певцов за их лень.
- А как же в Германии? - вскричал он. - Каждый певец, если он претендует на первое амплуа, обязан знать по крайней мере до пятидесяти партий всех немецких композиторов, в том числе и всего Вагнера, французские оперы, включая сюда и репертуар Opera Comique. Об итальянских и говорить нечего! Вот как там работают - круглый год!
Это было не по вкусу кое-кому из его гостей. Потому-то, быть может, в музыкальных кружках русского направления и недолюбливали А.Г., считали его слишком пропитанным немецкими традициями. А он требовал только того, что в дельной Германии составляет conditio sine qua non (непременное условие (лат.)) всякого оперного обихода.
Сам он до последних дней своих был олицетворением трудолюбия, и не холодного, механического, а страстного, трепетного, преследующего идеал совершенства, и как исполнитель и как композитор. Кто, кроме того, показал пример такой вдохновенной и изумительной работы, как он в своих знаменитых исторических концертах? Это была поистине его лебединая песнь.
Чтобы оценить всю почти неестественную мощь его музыкальной памяти и нервной и мышечной энергии, надо было ходить на серии этих концертов не в залу Дворянского собрания, где вас могла развлекать толпа, хлопанье, вызовы, крики, гул разговоров во время пауз. Утренние исполнения в одной из малых зал собрания были гораздо драгоценнее. Их главная публика состояла из учеников и учениц консерватории. Попадали и несколько личных знакомых А.Г. Не допускалось обычное "галденье" наших театральных и концертных зал. Вы сидели в нескольких шагах от рояля. Вся внутренняя работа исполнителя сообщалась вашей душе. Вы испытывали то, что я впервые испытал 20 лет перед тем на том сборище, где Рубинштейн угостил нас своею музыкой.
Помню особенно живо утро, где он сыграл в хронологическом порядке всего фортепьянного Вебера. На что уже заиграно его "Aufforderung zum Tanz" ("Приглашение к танцу" (нем.)), особенно оркестрами, и в Германии и у нас. Мы все привыкли к оркестровому исполнению этой пьесы. Рояль не мог, казалось бы, дать таких оттенков звука, таких чередований forte и piano. Под пальцами Рубинштейна все преображалось. То колено, где нотки падают раздельно под аккомпанемент, пленяет вас их ритмическим чередованием. Игра Рубинштейна заставляла играть ваше воображение. Вы точно видели перед собою фигурки в дамских платьях и цветных фраках времен Реставрации. Ни один виртуоз не вызывал во мне таких умственных картин. И какая нежность, грация, живописность в малейших оттенках игры!
Вся публика замирала.
Но вообще - не тем будь помянута - эта юная публика не была достаточно проникнута сознанием того, что совершается перед нею, какое чудо музыкальной мнемоники и художественного совершенства являет перед нею один пианист. И этот пианист был создателем ее консерватории.
После перерыва, когда Рубинштейн уже занял место перед роялем и начал было играть, в одном углу залы все еще усаживались, двигали стульями, даже болтали. Он поднял голову, обернулся в ту сторону и остановил их, но в очень добродушной форме. Не так бы вскипел Ганс Бюлов, которому случалось обрывать всю публику на своих концертах, если она не хранила гробового молчания. А ведь для них-то А. Г. и подрывал свои силы, два раза исполняя каждый концерт, уже прямо из чисто альтруистического побуждения, из-за своей беззаветной любви к русскому музыкальному делу.