-- Куда назадъ?-- почти съ ужасомъ переспросила Марья.
-- Къ отцу.
-- Что ты Соничка!...
-- Да, да, завтра поѣду. Спи здѣсь на диванѣ и запрись.
И тутъ она совершенно уже по-дѣтски поникла ей головой на плечо.
Протянулось молчаніе. Слезъ не было слышно. Потомъ сталъ раздаваться тихій голосъ няньки.
-- Вотъ, Софьюшка,-- приговаривала она, точно будто сидя въ сумеркахъ въ дѣвичьей,-- все ты по-своему дѣлала, анъ и поймалась. Гдѣ у тебя глаза-то были? И я, даромъ что на мѣдныя деньги учена, говорила тебѣ; не такого нужно человѣка. Эдакій ты огонь! И съ дѣтства привыкла ты хозяйкой быть. Чего ужь грѣха таить, папенька-то весь свой вѣкъ прыгалъ, прыгалъ предъ тобой... И ума не приложу, зачѣмъ ты этого бѣлобрысаго выбрала. Захотѣлось генеральшей быть, что-ли, тамъ въ Петербургѣ? Или на деньги позарилась? Ты -- богатая, а у него врядъ ли кромѣ жалованья много; я сейчасъ вижу, что онъ изъ такихъ. Да вѣдь какая сласть, хоть онъ и въ министры попадетъ?
Карцева молчала. Все это -- правда, правда до смѣшнаго. И вотъ ея простая, немудрая Марья Захаровна подводитъ ей итоги. Такъ сдѣлалось ей горько и больно, почти физически больно, точно кто кольнулъ ее между ребрами.
-- Да, да, няня,-- глухо вскрикнула она и вскинула руки су сжатыми кулаками.-- Дура я, дура!... И что это дѣлается иногда? Была дѣвчонкой, потомъ старше, девятнадцати, двадцати лѣтъ, смѣялась надъ замужствомъ. Зачѣмъ, говорила я, пойду? Любить и такъ можно...
-- Что ты, Соничка!-- остановила нянька.