-- Да ничего! Такъ вотъ и говорила, ты сама помнишь. А тутъ какая-то вялость на меня напала, все равно точно чего испугалась...
-- Двадцать шестой годокъ пошелъ, Софьюшка...
-- Да развѣ я старуха?-- спросила Карцева и брови ея поднялись верхними концами.
-- Старуха не старуха,-- на видъ-то, пожалуй, и двадцати двухъ не дадутъ,-- а такъ женскимъ дѣломъ что-то совѣстно становится...
Карцева встала и начала ходить по комнатѣ. Никогда еще не говорила она, даже съ этой Марьей Захаровной, такъ просто и тепло. Жалѣла она свою няньку, но держала себя балованной и часто высокомѣрной барышней.
-- Да,-- выговорила она,-- не любила я никогда. Много, много разныхъ мужчинъ прыгали и въ деревнѣ, и заграницей...
-- Чего еще!-- вырвалось у Марьи.-- Тамъ на морѣ-то пучеглазый итальянецъ... Не больно онъ былъ мнѣ по нутру. Думала, ты за него собираешься. Увезъ бы, и все бы лучше. Тотъ какъ слѣдуетъ былъ: и глаза, и волосы, и ростъ, и пѣлъ какъ сладко... И богатъ былъ: сколько однѣхъ лошадей... Правилъ самъ. Точно картинка! И годами... много что года на три тебя старше. Не судьба!
Послѣднихъ словъ Марьи Карцева какъ будто не слыхала. Она повернулась быстро на коблукѣ и совсѣмъ другимъ голосомъ приказала:
-- Открой сундукъ, вынь мнѣ черное платье! Я тоже поѣду въ маскарадъ.
Марья Захаровна не на шутку испугалась.