-- Это Богъ знаетъ что такое!-- повторилъ онъ нѣсколько разъ и вдругъ кинулся въ двери спальной:
-- Sophie! Софья Григорьевна!
-- Воздержитесь,-- говорилъ ему въ спину Парашинъ,-- и позвольте мнѣ вамъ сказать, что я тутъ играю страдательную роль, но я вижу, что ваша супруга находится въ возбужденномъ состояніи. Она, кажется, имѣла причины поступить такъ эксцентрично. Прошу васъ однако вѣрить, что этотъ ужинъ не имѣлъ ничего обиднаго для вашей супружеской чести...
Карцевъ обернулся и оскалилъ длинные, желтоватые зубы.
-- Милостивый государь,-- прошипѣлъ онъ,-- пожалуйста безъ этихъ объясненій! Я просилъ бы васъ удалиться.
Видимо облегченный, Парашинъ отступилъ два шага назадъ.
-- Стало-быть,-- сказалъ онъ,-- вы вѣрите мнѣ? Вы видите, что я игралъ тутъ чисто-страдательную роль...
Выходъ Карцевой изъ спальни перебилъ его рѣчь. Она уже сняла мантилью. Ея бѣлая, строгихъ линій, шея обнажилась больше, лицо было очень блѣдно, губы нервно вздрагивали.
-- Ха-ха-ха!-- разразилась она.-- Это прекрасно! Двое мужчинъ -- мужъ зрѣлыхъ лѣтъ и молодой человѣкъ -- en bonne fortune.
Она обернулась къ Парашину: