И кончилось службой на телеграфе -- тридцатью пятью рублями, которых не хватает и на житье в обрез. Одеваться -- не из чего. Она донашивает то, что у нее было, из старого туалета барышни-сироты, воспитанной если не в роскоши, то в довольстве.
Вот это-то "воспитание" и дальнейшие мечты об "интеллигентном труде" и делают ей теперешнее положение все тошнее и тошнее. Она и рада бы окоченеть и навек примириться, но не может. В ней пропало всякое профессиональное честолюбие. Одно время она хотела быть отличной юзисткой, учиться по-английски, сделаться самой дельной и достойной служебного поощрения из всех своих сверстниц.
И это прошло. Вон там, на центральной станции, есть одна пожилая девушка, которая ведет корреспонденцию на четырех иностранных языках, чего только не знает, чего только не читает -- и все-таки жалованья ей пятьдесят рублей и пенсии не будет. Начальницей станции -- не то назначат, не то -- нет. Стоит ли!
Есть у нее еще капитал -- наружность. Она не красавица, но редко какой мужчина не поглядит на нее, когда отдает депешу, или на улице, в церкви, на бульваре. Три года назад, она не терпела любезностей, думать о выгодном замужестве считала "пошлостью", усвоила себе суровый тон с мужчинами, ничего не считала выше свободы и умственного труда, и так хотела прожить всю жизнь.
И в этом она была глупа. Ей пошел двадцать пятый. Первая свежесть отлетела. Тогда водились у нее и кое-какие туалеты, а теперь она донашивает старые платья и не на что ей одеться так, чтобы не стыдно было принять приглашение на плохенький танцевальный вечерок. Новый год встречала она у себя, лежа на своей железной койке, и горько плакала, в первый раз. Повеселиться запросто, как приглашали ее к начальнице одной городской школы, не пошла -- тоже из ложного стыда: хотелось быть лучше одетой. Ехать в маскарад с такой особой, как Копчикова -- значило приравнивать себя к тем, кто ездит в маскарады искать легких похождений. Да и не то -- у нее нет лишней копейки заплатить за маску или дешевое домино.
Копчикова будет честить ее, пустит сплетню о драгуне. До сих пор она всего три раза виделась с этим поручиком Двоеполевым. У нее есть подруги по гимназии, семейство Старковых, помещичья семья, проводящая зимы в Москве -- не очень модная, но и у них ей почти неловко бывать из-за туалета.
Там она танцевала с ним. Потом совершенно случайно встретились они в Голофтеевской галерее -- она ходила купить иголок и черного шелку, на четвертак. Он был с ней у Старковых очень любезен, пошлостей не говорил, держался милого тона, как с девушкой "из общества"; у него выразительное лицо крупного брюнета, с бледными щеками и глазами, которые смотрят на вас ласково и с тихой усмешкой. Он носит тонкие усы, падающие вниз, и бреется. В нем ничего нет армейского, отзывающегося "корпусятником".
Потом он зашел на станцию, подал депешу весьма прилично. Это было при начальнице станции; спросил о здоровье, как знакомую, что-то рассказал про Старковых и ушел, но, уходя, его взгляд доложил ей, что депеша -- один предлог: лишний раз видеть ее.
Ей это польстило. Через два дня они встретились на Пречистенском бульваре, когда Копчикова видела их.
Было ли это свидание? И да, и нет. Она вспомнила, что в Голофтеевской галерее драгун спрашивал ее, в какие часы она гуляет, и назвал именно Пречистенский бульвар, как самый приличный, барский. Кажется, она сказала, что около трех... И вдруг ее потянуло туда -- и они встретились. Его профиль особенно ей нравился, когда они шли рядом. Она уже чувствовала, что этот красивый, статный брюнет, хорошей фамилии, начинает сильно интересоваться ею... Во время прогулки она раза два подумала: "Да почему же ему в меня и не влюбиться?" -- подумала это не как бедная телеграфистка, а как барышня из того "общества", где она с ним познакомилась. Говорила она с ним весело, по без всякого смущения, тоном бывалой, светской девицы, знающей себе цену.