Дверь из сеней звякнула робко.
Проскурина не подняла голову. Она скоро, но отчетливо писала карандашом текст депеши: "Соня поправляется, доктор обещает, что экссудат"...
На этом слове она немного остановилась и перечла его еще раз на ленте аппарата.
"Что экссудат, -- повторяла она беззвучно губами, -- скоро всосется".
Кто-то чуть слышно кашлянул. Она повернула голову и карандаш остановился.
-- А! Это вы, Степанов!
Он снимал с себя шарф и клал его вместе с фуражкой на стол. Полудетское лицо его, румяное от мороза, с капельками слез на ресницах, улыбалось ей робко и выжидательно.
Она поглядела на него ласковее обыкновенного.
"Этот предан мне", -- подумала она, и ей стало его жаль и совестно за то, как небрежно и горделиво обращалась она с ним.
-- Хотите чаю? Озябли? -- спросила она все еще строговатым голосом, но глаза смотрели на него приветливо.