(Отрывок из злободневного диалога)
-- Как хотите, то, что вдруг поднялось в писательском мире на тему нашей "интеллигенции", так или иначе да отвечало же на какое-нибудь накопившееся недовольство, на потребность сознать то, в чем давным-давно следовало повиниться?
-- Положим, что и так. Но одно дело -- принести повинную, т. е. говорить о себе, о своих грехах и провинностях, и другое дело -- обличать своих собратий, принадлежащих, вдобавок, к тем же поколениям. Это -- не одно и то же. В "mea culpa"1 первого рода чувствовалась потребность не со вчерашнего дня. И если бы у нас, в публике и в прессе, имели привычку помнить многое, даже из недавнего прошлого, то и оказалось бы, что были и раньше проявления такого же самоанализа.
-- Но они тонули в общем самодовольстве интеллигенции, к которой причисляли себя как к какой-то особой касте писатели и общественные деятели, зараженные тем, что теперь зовут "направленством".
-- Ловлю вас на этом слове. Когда и кем пущено это самое слово: "направленство"?
-- Право, не припомню.
-- А я знаю и помню. Оно пущено одним писателем еще 60-х годов и, по крайней мере, лет двадцать тому назад2.
-- Быть не может!
-- Мог бы представить вам на это фактическое доказательство. Стало быть, протест против многого того, в чем теперь стали усиленно обличать известного рода "интеллигенцию", уже старый, но только тогда он оставался еще гласом вопиющего в пустыне. И на это были веские причины. В течение целой четверти века, при общем гнете сверху, протестующая так или иначе интеллигенция не могла не обособиться, не могла ревниво не держаться своего символа веры, не могла уйти в равнодушии ко многому, чем жила страна, что было ценного и доброго для обыкновенного обывателя.
-- Этот обыватель теперь уже не тот, и вот это-то и прозевала интеллигенция, которая верила только в свои книжки.