Разве он мог себе представить, — когда мечтал с Надей, там у себя в городке, как они заживут в Москве, — что на праздниках, всего неделю перед Новым годом, они по целым дням не будут видеться!
Она каждый вечер — на репетициях, с какими-то любителями, — кажется, даже тайно от учителя декламации, который не очень это поощряет.
Он мог бы туда заходить, но не желает. Все это «театральство» сделалось ему противным до крайности.
Этот мир только теперь раскрылся перед ним во всей своей сути.
На примере Нади он видит, какая растлевающая струя забирается в душу.
Под предлогом увлечения искусством возделывают в себе чудовищное себялюбие, самовлюбленность, какую- то хроническую манию. Все равно что азартные игроки.
Нет ни Бога, ни истины, ни науки, ни отечества, ни друзей, ни ближних, ни добра, никаких убеждений; а есть только пьеса, роль, публика, «приемы», есть горячка кулис и театральной шумихи, состояние опьянения от хлопанья ладоней и вызовов.
Ничего более чудовищного в нравственном смысле не существует! И женщину этот недуг пожирает еще жесточе, чем мужчину.
Что будет из Нади через три-четыре года? Он без ужаса не может и теперь подумать.
Не к одному миллионеру-купчику должен он ревновать, а ко всему, чем она теперь живет, к каждому монологу, который она учит наизусть, к каждой роли, ко всему, ко всему!..