Меня пускай растирают хоть в порошок; но что ждет Булатова?
IV
Узнала об "истории" и сестра. Она сейчас же пристала к семейному хору. Она также объявила Булатова и "lâche" и "gamin". Ее недавнее чувство обратилось в барское раздражение, которое она собирается расходовать мелкими дозами. Когда Саша захочет кого-нибудь преследовать своим злоязычием, у ней являются необыкновенные ресурсы. И супруг ее (с ним она теперь в больших ладах) участвует в "confidence". Он на седьмом небе!..
История облетела уже всю Москву. Родительница может быть довольна! Вчера, в концерте, одна из наших "cocodèttes", живучая в разводе с мужем, сделала мне тонкий намек на "геройство" Булатова, в присутствии maman. И что всего милее, -- maman радуется этому сплетничеству; она наслаждается уроком, который я получаю от общества.
Урок? Но за что же? И не должно ли ее материнское чувство страдать от перспективы моего вечного девичества? Ведь я сделалась притчей, "la fable de la ville"?..
Нет! тут вовсе не во мне дело. Я -- простой аксессуар. Злословие обращено на Булатова: он -- главная цель. Все, что таилось в самолюбиях и тщеславиях, которые он раздражал всплыло теперь наружу. Вот это-то и убеждает меня, что он человек "не от сего мира", т. е. не от мира моей сестрицы, братца, маменьки и милейшего beau-frère'a. Он несет еще на себе обузу наследственных мелочей и сословной суеты, но он враг нашего "штукатуренного" high-life, вышедший из "недр" его.
V
Мне показалось, что я в порыве женского великодушия обозвала себя "виноватой" в истории Пьера с Булатовым. Но я в самом деле -- виноватая. Булатов слишком скоро поддался моему хотя бы и искреннему слову, -- и тотчас же его опутала неблаговидная сплетня. Нечего смягчать факта: сплетня -- неблаговидна. Никто не знает, почему и как он отказался от своего вызова. Во всех кружках и мирках, где теперь толкуют об этом, его называют если не трусом, то задорным мальчишкой. И выходит, что слова "lâche" и "gamin", произнесенные моим братцем, делаются общим приговором.
Как Булатов ни свеж умом, как ни выше стоит он того, что мы с ним так легко называем "предрассудками", но он не стоик: ему надо жить "на миру", он дорожит своей дорогой, ему необходим кредит и уважение. Ему придется очень, очень жутко в первое время борьбы, если он действительно решился жить иначе, чем жил до сегодня.
Я должна вознаградить его за все, что он испытает едкого, опутанные дешевым злоязычием и злорадством всех пошленьких инстинктов, которые копошатся в благоприятелях "нахального мальчишки". Он сам еще не знает теперь, как много он мне принес в жертву этим послушным исполнением моей просьбы. И в нем далеко не улеглось здоровое желание вырваться из "бомонда" чем-нибудь резким, грубым, материальным, где бы молодая страсть могла выразить без обиняков свое отвращение.