-- Выйдем на минуточку, -- начала она приставать ко мне, -- я совсем задыхаюсь. Теперь уж никто больше не войдет; наших мест не займут. Выйдем немножко в коридор.
Я согласилась.
-- Мы вернемся, -- сказала я старушке, -- я еще с вами не прощаюсь.
-- Местечко-то ваше, сударыня, я постерегу. Оченно уж душно. Да мне в привычку стало. Долго-то, поди, тянуть не будут. Дело-то больно срамное... само за себя говорит.
Мы вышли из залы не в ту дверь, откуда вошли, а налево, около возвышения, где сидят подсудимые, и очутились прямо в коридоре. Там был большой шум и говор. Машеньке сделалось неловко, что мы одни. Мать ее все время дремала, и Машенька сказала ей, чтоб она осталась поберечь наши места. Мы остановились у окна в глубине коридора. Мне не хотелось говорить, потому что нужно было говорить о Булатове и его речи. К счастью, Машенька совсем разомлела от жара, и ее словоохотливость пропала.
Сквозь говор заслышала я вдруг голос Булатова. Можно было бы успеть уйти из коридора в залу, но я не позволила себе такого малодушия. Булатов шел в нашу сторону с каким-то господином, в синем вицмундире с золотыми пуговицами. Он имел совершенно довольный вид, двигался медленно, несколько раскачиваясь и помахивая своим pince-nez. Увидал он нас с Машенькой только тогда, когда почти наткнулся на нас.
-- Вы нам не кланяетесь, Сергей Петрович? -- сказала Машенька.
Он весь встрепенулся.
-- Как, вы здесь?!
Это восклицание относилось ко мне. Булатов крепко пожал мне руку и немного покраснел.