-- Ты о чем же говоришь, maman?
-- Ведь вы сидели там, в суде-то, чуть не до глубокой ночи: знаете все подробности дела. Сами теперь видите... daus quelle fange barbote votre héros.
Я уклонилась от дальнейшего диалога. Мне довольно было и собственного раздумья.
Но от разговора с матерью Булатова уйти нельзя. Вот ее записка:
"Я так счастлива, мой друг, услыхавши от Сережи, что вы были вчера на заседании и слушали его. Простите моей старушечьей бесцеремонности. Очень бы мне хотелось поговорить с вами и узнать, точно ли мой мальчик так отличается, как об нем кричат. Вы мне немножко, друг мой, обещали это. Только, пожалуйста, будьте со мной пооткровеннее. Жду от вас словечка, когда навестите меня. Знаю, что вам не очень весело; но уже на этот раз вы простите мне мой старушечий материнский эгоизм. Крепко целую вас".
Я ответила, что буду завтра, к восьми часам. Но я должна поговорить и с ним. Так этого нельзя оставить. Только при Анне Павловне дело все-таки не пойдет.
XXV
Я сказала maman, что еду к Булатовой. Она взглянула на меня... как будто хотела сказать: "Погодите, настанет день суда и расправы, и тогда мы вас засадим куда следует".
Поехала я немного раньше восьми часов. В передней меня встретил Булатов. Значит, он ждал и видел, как экипаж подъехал к крыльцу.
-- Maman извиняется перед вами, -- сказал он, когда мы вошли в залу. -- Ваша записка по городской почте шла целые сутки; она ее получила час тому назад и совсем уж собралась ко всенощной. Она будет минут через десять.