Эта заключительная фраза произнесена была авторитетным тоном. Булатов сел опять возле меня и лицо его выжидало моего ответа.
-- Вашими общими местами, -- сказала я, -- вы действительно выгородили себя, но только с формальной стороны. Кто же говорит, -- вы имеете полное право защищать кого вам угодно и как вам угодно. Только внутренне-то вы не могли быть совершенно довольны собою третьего дня: это чувствовалось во всей вашей речи. Я слушала вас в первый раз в суде. Ваш талант, искусство, вашу казуистику, все это можно было сразу же разглядеть; но одушевления не было, правды в тоне не было, прямизны в доводах не было, и не потому, чтобы самое дело не позволяло вам вполне отдаться защите, а потому, как мне кажется, что вы торговались с самим собою, вы насиловали себя, вы искусственно извлекали из себя ноты, которых у вас не было в груди.
И тут я ему рассказала про свое знакомство с старушкой, про настроение мое до начала его речи, про тот теплый воздух искренности и добродушия, который разошелся весь от его защиты.
Слушая рассказ про старушку, Булатов опустил голову и стал тихо и хорошо улыбаться. Он даже немного покраснел. Эта легкая краска мне очень понравилась. Сухость нашего разговора сейчас же опала.
Он взглянул на меня особенно ласковыми глазами и проговорил:
-- Умеете казнить, умейте и миловать!..
-- Я хотела бы, -- заключила я, -- чтоб имя ваше не иначе произносилось, как с такой же любовью...
-- Пожалуйте ручку, -- сказал он ребяческим голосом и протянул ко мне свою большую ладонь.
-- Извольте, -- ответила я тем же тоном.
Он нагнулся и медленно поцеловал мою руку.