-- Само собою. Как же вы хотите, чтобы я работал даром на человека, имеющего очень порядочные средства!
-- Но сами эти средства такого происхождения...
-- Как можете вы это знать? До совершения преступления он был состоятельный человек.
-- Да, все это так! -- вскричала я. -- Но вы меня ничем не убедите, что вы не могли отказаться от такого дела!
-- Конечно, мог... Что ж из этого? Адвокатское звание не есть вовсе дело моралиста или проповедника. Всякий человек, как бы он ни был виновен, заслуживает известного снисхождения уже потому, во-первых, что он сам по себе ничего не значит вне условий общественного быта, на которые и должна падать главная часть уголовного вменения. А во-вторых, желанию подсудимого подвергнуться меньшей степени наказания никто из нас не может не сочувствовать. Я понимаю, вам хотелось бы самых идеальных отношений защитника к подсудимому. Вам противно, что мы берем деньги со всякого, кто может их платить. Но как же, смею спросить, определите вы границу, за которой начинается законное и честное вознаграждение? Возьмите какой-нибудь гражданский процесс. Часто дело выигрывается потому только, что одна сторона имеет больше чисто-формальных прав. Я беру с нее процент. Никто не находит этого недобросовестным. А чем же такая защита лучше той, которая так возмутила вас третьего дня? Чем этот процент идеальнее и чище гонорара, взятого мною с того барина за облегчение его наказания двумя степенями? Вы скажете, пожалуй: не берите грязного дела, в то время, когда вы можете защитить какого-нибудь бедняка, действительно ни в чем неповинного. Но не думайте, что процессы являются по нашей воле. Ведь и повинные бедняки не вырастают, как грибы; а сделать своей специальностью исключительно даровую защиту всех карманников -- на это я себя не готовил! До сих пор я лично не отказывался ни от какого дела, не взвешивал сильно, выгодно или невыгодно мне будет защищать, если я видел, что дело мне по силам. Придет ко мне бедняк, я возьмусь за его защиту...
-- Когда дело эффектное, -- подсказала я.
Булатов, стоя в это время предо мною, нахмурился, вскинул на меня глазами и ответил более резким тоном:
-- Да, когда оно крупное, -- это моя специальность: мелких дел я не беру.
Он прошелся раза два по гостиной и, подойдя опять к дивану, спросил меня:
-- Угодно вам, чтобы я продолжал? Все, что я вам сейчас сказал -- общие места адвокатской практики; но только практика дает настоящее понимание житейской стороны нашей профессии. Жизнь, Лизавета Павловна, дело грубое; в идеальные схемы ее никак не уложишь.