Анна Павловна, раскрасневшаяся от мороза, совсем круглая в своем салопе, начала ужасно извиняться предо мною. Надо было немножко прилгнуть и сказать, что я только что приехала, а то бы она, бедная, совсем огорчилась.
Только что мы сели в ее угловой комнате, Булатов комически раскланялся с нами и объявил, что он не желает мешать нашим взаимным излияниям.
-- Я знаю, -- сказал он в дверях, -- что мамашенька будет вас допрашивать насчет моих ораторских и цивических доблестей. Смиренномудрие заставляет меня удалиться.
Анна Павловна не протестовала и послала ему вслед:
-- Ступай, ступай, нам тебя вовсе не нужно.
Она, прежде всего, расцеловала меня и не выпускала потом моей руки из своих рук.
-- Так я вас люблю, -- проговорила она полушепотом, -- что и рассказать трудно.
-- Да за что же, Анна Павловна? -- спросила я.
-- Ну, уж это, мой друг, я сама знаю, за что.
И переменивши тон, она нагнулась ко мне и немножко погромче проговорила: