-- Сережа вернулся третьего дня из суда очень не в духе. Никогда я не видала его таким расстроенным. Спрашиваю я, не встретил ли кого-нибудь из знакомых. Он так отрывисто отвечает: Лизавету Павловну. Разумеется, я тотчас же начала его расспрашивать, говорил ли он с вами, как вы остались довольны его речью и по какому делу он защищал. Я ведь, мой друг, не могу хорошенько следить за всеми его процессами. От него ничего путем не услышишь, а в газетах являются отчеты уже после заседания. Он отвечает мне нехотя, так кое-что. Сказал однакожь, что вы были очень молчаливы и никакого даже мнения не выразили. Это сейчас же показалось мне странным. Думаю себе, уж если Лизавета Павловна так с ним обошлась, значит, мой Сережа как-нибудь неладно вел себя. И совсем я взволновалась, поджидая вас. Записка ваша шла чуть не два дня; а тут я обещала одной моей тетушке, совсем уже старенькой, заехать за ней: ко всенощной мы собрались. Так это все одно к одному.
Анна Павловна перевела дух, расселась на диване покойнее и выговорила с своей лучшей улыбкой:
-- Уж вы, ангел мой, меня не томите больше. Вопросов вам задавать не хочу да и не сумею. Вы сами лучше меня знаете... Только, пожалуйста, не думайте, что я могу обидеться за Сережу. У меня нервов нет; в этом я совсем не московская барыня.
Анна Павловна умолкла, как бы не хотя, и опустила глаза, принявши выжидательную позу.
XXVII
За полчаса мне было бы очень тяжело с Анной Павловной, но в эту минуту я чувствовала полную возможность рассказать ей все, что я испытала в зале суда и что было сказано между мною и Булатовым в гостиной. Я это и сделала. Я знала, что Анна Павловна неспособна на бестактное обращение с своим сыном. Она не могла ему сделать никаких замечаний, который бы испортили наши отношения.
Весь мой рассказ выслушала она спокойно, приветливо и умно. Первым ее словом было:
-- Сережа спасен!
Потом со слезами на глазах она горячо расцеловала меня.
-- Все это, друг мой, -- заговорила она прерывающимся голосом, -- я чувствовала с самых первых успехов Сережи. Есть в нашей совести такая дверка, которую никогда не следует отворять. И дошел бы он до того, что вместо сердца вделан был бы у него медный пятак. Я уверена, что он ни от кого еще не слыхал ваших слов... Я знаю его: выслушать ему такую правду пришлось ой-ой как жутко. Вы смирили его и сделали то, что я никогда бы не могла сделать. У меня характеру нет, а вы у нас вон какая: перед вами он и спасовал...