Я было хотела остановить Анну Павловну, но она, продолжая держать меня за руку, заговорила с еще большею задушевностию:
-- Мне не комплименты вам говорить, друг мой. Другая бы на моем месте удержалась по разным житейским причинам. Да вот хоть бы ваша maman, если б сидела тут, наверно бы сказала: да эта старуха совсем вести себя не умеет; у ней нет никакого такта; как же это можно говорить так с девушкой, когда имеешь взрослого сына: ведь это похоже на бог знает что, на какое-то неприличное сватовство!
Я улыбнулась, вспомнивши фырканье моей родительницы. Анна Павловна заметила эту улыбку.
-- Вы, может быть, и слышали уж кое-что в таком роде. Но ничем этим я не смущаюсь. С первого дня нашего знакомства с вами я поняла, какой в вас характер. И я прямо говорю: никто не может иметь теперь лучшего влияния на Сережу...
Анна Павловна остановилась, поглядела мне прямо в глаза и особенно-кротким голосом спросила:
-- Могу ли я, друг мой, сделать мою откровенность с вами -- как бы это сказать... уж совершенно неприличной, в светском-то смысле?
-- Зачем же этот вопрос, Анна Павловна? Ведь вы разглядели меня!
-- Ну, так вот что я вам скажу... чтобы между нами все было на чистоту... Если б Сережа полюбил безнадежно такую девушку, как вы, это было бы большое несчастие. Но я не боюсь его сближения с вами, потому что вы не допустите ни одной фальшивой нотки в ваших отношениях. Вы не ребенок: заметите вы, что он к вам серьезно привязывается, а в вас нет никакого ответа на его чувство -- вы вовремя ему скажете, не правда ли?
-- О, да! -- вырвалось у меня.
-- А я от себя прибавлю: полюби вас Сережа безнадежно, хоть это и большое несчастие, но оно во сто раз лучше, чем порхать, так, мотыльком, и терять душевную чистоту. Вот почему я и должна вам в ножки поклониться за то, что вы поднесли ему зеркало и сказали: полюбуйся-ка, голубчик!